Время неумолимо шло. Мама становилась все более отстраненной. Неважно, какие успехи и победы приносил домой отрок из Шакума, ничего не вызывало у нее улыбки. В ее взгляде постепенно угасало тепло, и Нилуфар переживал это болезненно. Ненависть к своему телу становилась чуть сильнее с каждым днем и отравляла его душу. Он стал выше ростом, но всё так же худ и невыразителен, как и был. И эти белые волосы… Сколько часов он проводил, покачиваясь, у слюдяного зеркала, царапая кожу головы отросшими ногтями до крови? А за стеной, на улице, семьи шли, держась за руки – обычные, розовощекие, шумные и счастливые.

На одной из шакумских трапез Нилуфар узнал, что праэсертим его матери оставил ее, когда увидел пугающе-бледного младенца, испугавшись древнего проклятья. Нил ничего не съел в тот день. И в следующий. И в последующий, только жадно пил воду, чтобы та вышла снова из него с горькими слезами. Он сделал свою матушку несчастной, а ведь она этого совсем не заслужила!

– Мама…! – умолял отрок искаженным болезнью девичье-юношеским голосом, пав на колени перед посеревшей и холодной родительницей. – Мама, милая, очень скоро я стану обычной! Зарики скоро проявятся, я обещаю! Я обещаю, только не серчай, милая мама… Я не геахт, я клянусь!

– Пожалуйста, не трогай меня без разрешения. – глухо произнесла мать и выдернула ладонь из крепкого захвата. – Если ты геахт, ты ничего с этим не поделаешь.