Никогда не понимала ажиотажа вокруг Звягинцнва у определенной части нашего населения
Талант к созданию «модного» (по европейским меркам) экранного продукта ещё не равен большому режиссёрскому дару.
Он показывает черно-белый мир. В «Елене», «Левиафане» и «Нелюбви» человек почти всегда заранее признан виновным: он жаден, равнодушен, слаб или развращён средой. Государство — чудовище, семья — фабрика травм, провинция — территория распада, достаток — разновидность моральной глухоты. Такая система производит эффект сильного социального высказывания, но почти не оставляет места свободе, случайности и внутреннему противоречию. Герои не столько живут, сколько подтверждают режиссёрский диагноз.
Особенно заметно сегодня, насколько быстро подобная оптика превращается в эстетический шаблон. Бетон, холодные интерьеры, пустыри, свинцовое небо, молчаливые лица — этот визуальный словарь когда-то воспринимался как суровая правда о современной России. Теперь он выглядит экспортным знаком качества: зрителю ещё до начала действия сообщают, что перед ним серьёзное кино о духовной катастрофе. Мизансцена вместо автора, а безысходность — вместо драматургии. Ну, и пошлая клюква, конечно.
Звягинцева зачем-то сравнивают с Тарковским и Антониони. У Тарковского длинный план открывает тайну, у Антониони отчуждение рождает неопределённость. У Звягинцева кадр нередко лишь подчёркивает уже сформулированный тезис. Символы прямо указывают: скелет кита означает гибель, телевизионная речь — общественное лицемерие, исчезнувший ребёнок — нравственную пустоту взрослых. Помните эту сцену, когда на кровати плачет и копошится всеми оставленный младенец, а камера поднимается вверх на окно? Типа глаза бога… Это не сложность, а китч, принявший вид глубины. Дешевка!
Есть и более актуальная претензия. В эпоху, когда реальность оказалась трагичнее и противоречивее большинства художественных аллегорий, недостаточно сообщать, что институты бесчеловечны, а люди разобщены. Такое кино обязано различать степени ответственности, видеть достоинство там, где его не предполагает авторская схема, и допускать, что человек не исчерпывается социальной функцией. Звягинцев же слишком часто смотрит на персонажей сверху — с позиции судьи, уже знающего исход процесса.
Да, он как режиссер умеет выстраивать кадр, поддерживать напряжение и добиваться точной актёрской игры. Но именно профессиональное мастерство делает его ограниченность особенно заметной. Перед нами не беспомощный автор, а виртуоз одной очень нудной и паскудной интонации, которую критика поспешила принять за универсальную правду.
На мой взгляд, Звягинцев пустой низкий человечишка без своего голоса, человек без масштаба, удел которого до конца своих жалких дней клепать эстетически выверенные бытовые драмы, деля людей на сорта. Это режиссер, без творчества которого можно вполне обойтись. Смотрю на него вот: змеёныш, которого хочется раздавить. Настолько гадливо мне становится, когда я его вижу.
Я в МАХ —
по ссылке.
