Но механика-то у нас прежняя! У нас всё ещё есть протагонист, который куда-то бежит, с кем-то общается и непонятно почему делает это один.

Вынос проблемы из личной в мировую сразу ломает логику первой части: ну не должна мелкая богиня кошмаров решать проблемы, которые должны решать олимпийцы.

Как это можно было бы исправить нарративно? На самом деле очень легко.

Если первая часть рассказывает историю взросления мальчика и его конфликта с отцом, то здесь можно было бы сделать историю взросления уже девочки.

Мелиноя — дочь царицы царства мёртвых, Персефоны. И если смотреть на мифологию через юнгианскую оптику, Персефона существует в неразрывной связке с матерью: она как будто никогда до конца от неё не сепарируется. Даже замужество не спасает её от необходимости большую часть года проводить с мамой. Деметра не отпускает её и продолжает вмешиваться в её жизнь.

Я вижу историю Мелинои как историю женского бунта. Причём бунта не против патриархата, а, наоборот, против этого странного хтонического матриархата, где бабушка рушит жизнь матери, а мать — жизнь дочери.

Такие связи очень сложно разорвать: они закреплены на бессознательном уровне. И один из способов вырваться из них — вообще отречься от собственной женственности, начать обращаться к себе в мужском роде и отчаянно цепляться за маскулинную часть своей личности.

Это же очень важная часть женского взросления: на какое-то время стать мужчиной. Стать тем самым томбоем, который считает всё «бабское» скучным и жалким.

Представим, что после рождения Мелинои Персефона окончательно сдаётся и возвращается к маме. Мелиноя оторвана от царства своего отца и от него самого. В этом женском царстве своей бабушки Деметры девушка чувствует, будто гниёт там заживо. И её тянет к отцу — к своей «утраченной части». Отца она идеализирует, для нее он буквально царь и бог, с которым ее разлучили мерзкие женщины.

Мелиноя — девочка-гот, неформалка, живущая с мамой и бабушкой. С мамой ещё можно как-то договориться, но против деспотичной бабушки, которую побаивается сам Зевс, уже ой как не попрёшь.

И вот Мелиноя демонстративно превращается в мальчика: начинает вести себя похоже на Загрея, просит обращаться к себе в мужском роде. И с помощью Гекаты бросается на поиски входа в царство мёртвых.

Кто-то из героев пытается её вернуть, кто-то, наоборот, с радостью помогает. Но каждая смерть возвращает Мелиною домой. И забег повторяется. Снова и снова.

Здесь у нас сразу появляется пространство для интерпретаций.

Что будет, когда Мелиноя наконец доберётся до отца? Разрушится ли идеализированный образ папы-царя? Ждёт ли Мелиною неизбежное разочарование? Обретет ли Мелиноя утраченную женственность? Чем закончится этот бунт? И возможен ли он вообще, если деспотичные бабушки смертны, а Деметра — нет?

А ещё мы могли бы задействовать Рею.