Читатель недоумевает по поводу "Смерть и Любовь у них [англоговорящих] мужчины" во вступлении к предыдущей записи и даже возражает. Какыта-какыта, смерть женщина с косой!..

Ну такыта, в историкокультурном и языковом контексте, как всегда.

Грамматического рода в английском давно нет, но в древнеанглийском слово deaþ было мужского рода, как и современное немецкое Tod, например, восходящее к тому же протогерманскому *dauthuz; и древнесаксонское doth, древнефризское dath, голландское dood, древневерхненемецкое tod, древненорвежское dauði, датское død, шведское död и готское dauus оттуда же.

Но даже утратившая грамматический род Смерть персонифицируется в английском как пусть не мужчина в полном смысле слова, но мужская фигура: отчётливых половых признаков у скелета, часто с косой/серпом, песочными часами и крыльями, нет, а вот частичное совпадение с аллегорией Времени, тоже мужской фигуры, есть; опять же, Танатос, если мы о традиции. Смерть-женщина всегда оговаривается, Смерть-мужчина — по умолчанию.

В религиозной лирике XIII века, пример из Carleton Brown, English Lyrics of the 13th Century, о том, что Смерть всех уравнивает:

al he riueth an his streng.

У Шекспира, сонет 18:

Nor shall Death brag thou wander’st in his shade.

У Китса, в "Оде соловью":

I have been half in love with easeful Death,
Call'd him soft names in many a mused rhyme.

И так далее, всех не перечислишь. Устойчивое — Death himself, Love himself.

Настолько, что, рассуждая о Death, be not proud Донна, все англоговорящие дружно пишут о Смерти у Донна he/his/him. Донн, между тем, говорит со Смертью, обращается к ней на ты, и местоимений третьего лица, которые позволили бы однозначно определить мальчик или девочка кто у него slave to fate, chance, kings, and desperate men, раб или рабыня.

Вот это, я понимаю, контекст работает.