Иронию как высшую логическую красоту, понятие истории и исторического, искусство, в конце концов, не в виде мимесиса, но в виде генезиса и где-то онтологии, мы из себя уже не вычтем никогда, да и не надо. Тысячу и одну страсть, нечто и туманну даль, тоску по Востоку, позу изгнанника на скале и
Но есть то, что проходит гематоэнцефалический барьер и подчиняет себе мозг, неуязвимое для рефлексии: романтическое я (ну хорошо, мы)/они. Мы, творцы, энтузиасты, наделённые душой — душою! — высокой, чувствующей, сердцем, через которое прошли все трещины мира, и они, филистеры, обыватели, им, гагарам, недоступно, и песен о них не споют. Картина мира, как нынче принято говорить, дофаминовая, потому что какое же уязвлённое недолюбленное создание — а какое создание должным образом долюблено, спрошу я тебя, читатель?.. — не верит всей уязвлённостью и недолюбленностью, что оно — тайный собачий принц, избранный, не-такой-как-все? Что однажды, однажды откроется дверь и — и!..
В шкафу обнаружится волшебная страна, и ты станешь там королём. Тебя заберут с работы, потому что у тебя мидихлорианы из ушей брызжут. Сова, будь она неладна, прилетит. Жизнь внезапно изменится, и ты окажешься в пятне света, смысла и значимости. А если нет, то хотя бы гордо понесёшь свои знаки отличия от всех них, которые как-все.
И так восемь с лишним миллиардов раз, на том стоит мир, но именно романтики посадили его на суперклей. Достаточно осознать себя избранным, et voilà — поздравляем, вы избранный. Здесь, конечно, нужен Гофман, который из-под маски Крейслера, безусловного энтузиаста и музыканта, скажет, что никто не будет осуждён, всех ожидает блаженство, но на различный лад... да кто же захочет делиться блаженством.
Хотя бы и сомнительным, самим в себя заворачивающимся блаженством ощущать, что все вокруг — жалкие, ничтожные люди, а у тебя в душе свой жанр есть.