Всё думала: не пропустить — и опомнилась уже в третьем часу, пропустив двадцатое. Заболталась, отвлеклась, просочиняла, ну как так можно!..

Ведь был день рожденья Лозинского, он родился сто сорок лет и один день назад, 8 июля (20 по новому стилю) 1886 года.

Я привычно говорю, что Михаил Леонидович — бог, от него сияние исходит, и эта привычность несколько сглаживает остроту любви и восхищения, которые сияние, исходящее от МЛ, породило во мне однажды и рождает всякий раз при соприкосновении.

Он был наделён тем абсолютным — не хочется произносить высокопарное "поэтическим", скажем спокойнее — языковым, словесным слухом, который уважают даже поэты божественно-оголтелые, с магмой в голове и лавой во рту. Потому что есть одышка вдохновения, а есть свободное дыхание гармонии, простого верного порядка.

И в "Гамлете" вдруг появляется "тишина" там, где у всех "молчание", "ни слова" и т.п., а в "Отелло" — "тревоги", в которое dangers оригинала проходит, не нагибаясь, пе-ре-во-дит-ся, как старинная переводная картинка, не наклейка, но та, на прозрачной кожице, сошедшей в воде с бумажной основы. Lose the name of action — теряют имя действия. Увидев и осознав это впервые, лет в двенадцать, я поймала, запомнила впечатление: слова просто преодолевают межъязыковую мембрану и остаются собой, теми же, сохраняют строй, смысл, пульс... и это стало называться "Лозинский".

Уже потом любовь и восхищение обросли подробностями, уточнились, прорисовались по массиву подмалёвка. Гумилёв, говоривший, что инопланетянам, буде прилетят, надо показывать Лозинского как лучший пример человека; и до дрожи прекрасные "Пятистопные ямбы", посвящённые Лозинскому же. Ахматовское "Лозинька" и его в ответ: "Такого знака нет, но вам — можно". Чемодан книг, работа над Данте в проходной комнате без окна, "надо оставаться на посту", "надеюсь, на Петроградской" и вечный камертон, истинный север моего компаса: "Перевод тем ценнее, чем он объективнее", — при полном, ясном осознании, что тождество с оригиналом невозможно.

И равенство тоже.
За что я отдельно преклоняюсь перед Лозинским, так это за высокое смирение в работе. Быть линзой, доносить свет без искажений, не лезть в соперники автору, чего бы там ни говорил Жуковский. Не вставать на оригинал, чтобы прочесть себя прекрасного, но подставлять ему спину: полезай, пусть тебя увидят все.

Кругловатую вчерашнюю дату я прошляпила, простите, Михаил Леонидович. Но я и в любой другой день скажу то же:

Лозинский — бог, от него сияние исходит.