Республика интуиции

Кто первым придет к вам в голову среди главных французских мыслителей, пытавшихся понять, как развивается научное знание? Мишель Фуко или Бруно Латур? Пьер Бурдье или Мишель Каллон? Если сильно поднапрячься, то, возможно, вы вспомните Кангилема, а может, даже Элен Мецжер. Однако мало кто вспомнит одного человека, который сотворил весь этот дискурс. Это многостаночный математик и страстный сторонник Третьей республики – Анри Пуанкаре.

Достигнув своего прайма в конце XIX века, Пуанкаре столкнулся с целой серией научных революций. Демонстрируя умение творчески работать с самыми разными новыми направлениями, он заложил основы топологии, теории хаоса и специальной теории относительности. Число новых математических объектов и правил работы с ними все росло, а старые аксиомы переставали действовать. Но как можно было осмыслить эту новизну и множественность? Что можно было противопоставить наивным позитивистам, принимавшими за образец науки классическую механику, которая разваливалась на глазах? И звезде публичной философии Бергсону, предлагавшему не изучать природу, а слиться с потоком ее жизни? Пуанкаре решил не примыкать ни к одной из существовавших философских школ, а создать собственную.

Ответом для него стала комбинация математического культурного капитала с интерпретацией наследия немецкого идеализма (Канта, Гете, Гегеля), с которым его познакомил его зять Эмиль Бутру. Пуанкаре ввел идею конвенции – набора базовых аксиом, позволяющих изучать мир эмпирически. Однако аксиомы – достояние не отдельных индивидов, а всего коллектива ученых, и их пересматривают так же, как национальное собрание может пересмотреть законы государства. Инструментом поиска новых аксиом была интуиция, особенно ощущение бесконечности количества чисел. Цель смены аксиом – прогрессивная гармонизация отношений между элементами знания.

Эпистемология Пуанкаре сегодня может выглядеть неоригинально, но в начале XX века оно стало настоящей интеллектуальной бомбой во Франции. Историки науки стали философствовать, а философы науки полезли в архивы. Первый директор Центра истории науки в Сорбонне и специалист по древнегреческому натурализму Абель Рей стал доказывать Пуанкаре, что научные законы издавна основывались на проверке опытом. Термодинамик и поклонник средневековой схоластики Пьер Дюэм, преподававший в Бордо, был согласен с идеей конвенций, но показывал, что научные теории развивались больше через преемственность аж с творений монахов.

В итоге конвенционализм Пуанкаре стал языком, на котором к 1930-м годам стали так или иначе думать чуть ли не все франкоязычные исследователи науки. Чувство бесконечности как основа научного метода, историзация периодической смены консенсуса, научное сообщество как коллективный субъект, метафоры и аналогии с принятием политических законов... Гастон Башляр и Александр Койре унаследовали эти познавательные приемы еще в студенческие годы, а впоследствии, став профессорами, превратили их в международный бренд – историческую эпистемологию. Но, как говорят в Париже, mais ca, c’est une autre histoire.