Чужие родственники

Мы привыкли считать, что философия – это древнейший вид знания, уходящий корнями к древним грекам, а социология – что-то совсем новое, все еще находящееся в становлении. Это не совсем так. Как философы любят в маркетинговых целях чрезмерно удлинять свою родословную, добавляя туда мыслителей, которые вряд ли опознали бы в современных философах своих наследников, так и социологи постоянно нелепо молодятся, чтобы косвенно оправдаться перед другими позитивными науками за отсутствие методологического консенсуса в собственных рядах.

В реальности социология как дисциплина институционализировалась примерно в то же время, что и все современные школы философии, а именно в 1920–1950-х гг. Делали это примерно похожие по социальному статусу люди. С одной стороны, немецкоязычные евреи из Центральной Европы, нашедшие убежище и работу в США, Британии и, реже, во Франции. Там их иногда полуиронично-полувосторженно называли «марсианами». С другой стороны, не стоит преуменьшать и вклад местных интеллектуалов, представлявших академический контрэстеблишмент у себя на родине и нуждавшихся в легитимации своих еретических проектов через престиж пришлых мандаринов.

Можно сказать, социология как интеллектуальное движение возникла даже немного раньше, чем логический эмпиризм и философия обыденного языка, которые позднее смешались в аналитической традиции, а также критическая теория и феноменология, хрупкий альянс которых до сих пор определяет континентальную традицию. Более того, многие классики обеих будущих традиций изначально с большим интересом относились к социологическому движению в целом и к социологии знания в частности. Они видели в ней альтернативное решение сходных проблем, сообща унаследованных от немецкого идеализма.

Нет смысла говорить, насколько Зиммель и Вебер были важны для формирования взглядов Теодора Адорно. Однако, развивая метод негативной диалектики, он в штыки воспринял работы недавно переехавшего во Франкфурт Карла Маннгейма. Мало того, что тот поставил целью социологии знания динамический синтез разных дисциплин, что, конечно, само по себе выглядело совершенно авторитарной задачей, так он еще и предложил объективировать жизнь не рабочих, служащих и солдат (их и так давно объективировал капитализм, не жалко), а самих интеллектуалов! Совершенно отвратительно!

Интересно, что с большим энтузиазмом к социологии, хотя скорее в версии Тенниса или Зомбарта, относился и один из основателей Венского кружка Отто Нейрат. Недаром его ученик Пауль Лазарсфельд потом стал чуть ли не главным социологическим методологом Нового Света. С точки зрения Нейрата социальные науки обязаны были стремиться походить на естественные не только методом, но и общественной пользой. Если старшие науки помогают создавать материальные технологии, то младшие должны вести нас к рационально управляемому народному хозяйству в духе, который отстаивала австрийская социал-демократия. Поэтому, прочитав «Идеологию и утопию», Нейрат мигом отрапортовал в своем журнале, что книга не только никак не помогает своим мелкобуржуазным декадентством продвинуться к социализму, но еще и релятивизирует единственное надежное, что у нас есть, – строгий научный метод. Метафизическая бессмыслица похуже этого Хайдеггера!

С тех пор эти три пути расходились все дальше и дальше. Сегодня крайне редко встретишь представителя любого из линиджей, который знает о своих дальних кузенах что-то, кроме мифов, составляющих культ предков его академического племени. Надо признать, что социологи поражены подобной дисциплинарной амнезией ничуть не меньше философов. И, честно говоря, я не знаю, что с этим делать. Возможно, ничего делать и не нужно, и у меня просто тоска по утраченной тотальности спорящих кружков Франкфурта, Вены, Будапешта…