Поскреби поселенца

Сегодня был на превосходном докладе Яна Кэмпелла, который рассказывал о промежуточных результатах своего нового проекта, который среди прочего будет включать историю Западного Казахстана в поздней Российской империи. По мнению Яна, многие существующие работы неудовлетворительны: над ними нависает тень советской коренизации, которая заставляет историков телеологически вчитывать в 1880–1910-е гг. то, чего там в принципе быть не могло.

Его цель – изучить этот период и регион как самостоятельную лабораторию империи. В ней украинские переселенцы начинали неожиданно обретать русскую идентичность, тогда как казахи переключались между общеказахской идентичностью, идентичностями жузов, а некоторые довольно быстро русифицировались. Причем речь шла не о добровольном выборе, а чаще о принуждении через систему русскоязычных образовательных интернатов, без учебы в которых было невозможно полноценно участвовать в местной торговле.

Для меня самой интересной частью была дискуссия о применимости критической теории поселенческого колониализма, выработанной на волне глобальных дискуссий 1980-х гг. об ориентализме и субальтернах. Проблема с ней ровно та, о которой пишет Моника Краузе. Эта теория создавалась классиками вроде Патрика Вульфа и Лоренцо Верачини с вполне понятной и благородной целью – опровергнуть миф о том, что европейцы заселяли ничейные земли в Австралии. Однако по мере популяризации сама концепция поселенческого колониализма, несущая в себе коннотации конкретной британской стратегии управления, начинает механически переноситься на центральноазиатский – и шире – евразийский контекст. Где начинаются сбои?

Во-первых, модельный кейс Австралии позволяет довольно объективно отделить поселенцев от коренных жителей. Одни были первыми людьми на континенте, другие прибыли на много столетий позже. Географически и культурно все относительно понятно, даже если в состав поселенцев мы включим, например, ирландцев или гуджаратцев. В Евразии все гораздо сложнее: здесь народы – это зачастую результат многократных волн миграций, добровольных и насильственных, которые наслаивались и наслаивались друг на друга. Поэтому возникает риск проецировать на прошлое жесткие современные групповые категории, которые были куда размытее еще пару десятилетий назад.

Во-вторых, Австралия – это модельный кейс почти абсолютного дисбаланса власти между поселенцами и коренным населением. Он проявлялся не только в военных технологиях и демографии, но и в менее очевидных формах. Например, через занесение болезней, к которым у местных не было иммунитета, или через разрушение экосистем экзогенными животными и растениями. Как результат, исход противостояния был структурно предрешен. В случае Российской империи дисбаланс, безусловно, существовал, но такой пропасти не было. Скорее, речь идет о неравной, но все же конкуренции между различными имперскими и национальными проектами. В конце каждого раунда такой конкуренции нам кажется, что сейчас-то мы наконец-то напишем всю историю во всей полноте, но новые политические события меняют расклад сил в регионе и опять заставляют нас посмотреть на прошлое по-другому.

В конце у меня, увы, остается довольно банальный для вас вывод: империи нуждаются в критике, но сами источники постоянно предъявляют нам запутанные случаи, которые не укладываются в простые схемы. Но что вы хотите от явного бенефициара советских трансферов чувашского населения на территорию сибирских татар?