Don't ever take sides against the family

О каких конфликтах все-таки речь? В начале 1930-х гг. между Франкфуртским институтом социальных исследований и Венским кружком установились вполне рабочие отношения. Макс Хоркхаймер приезжает выступать к Отто Нейрату и Эрнесту Нагелю на их конференции. Теодор Адорно работает в одном проекте по изучению массовой культуры с учеником Нейрата, социологом Полом Лазерфельдом, и пишет текст про Гуссерля под руководством Гилберта Райла, симпатизирующего венцам. Точек соприкосновения тогда было много: критика метафизики в стиле Хайдеггера, будущее антиавторитарных левых, борьба с антисемитизмом в научных кругах, взаимопомощь в эмиграции и т. п.

Однако к концу десятилетия в одностороннем порядке начинается разрыв. В работах главного трио – Хоркхаймера, Адорно, Маркузе – позитивизм Венского кружка объявляется консервативной силой на службе капитализма, административного государства, а потом, разумеется, и предвестником Холокоста. Нейрат читает все это и не может поверить, что старые приятели так беззастенчиво мочат его и его коллег. Особенно его напрягает имидж криптофашиста в еврейской академической диаспоре, которая прислушивается к франкфуртцам. Однако все попытки Нейрата восстановить добрые отношения кончаются провалом. Хоркхаймер отвечает в письмах, что не будет публиковать его ответ на критику кружка в своем журнале, потому что это не трибуна для противоположных мнений.

Линия Хоркхаймера по отношению к внутренней оппозиции была не менее сурова. В 1939 году от грантов школы был отцеплен Эрих Фромм за публичную критику в адрес стиля руководства Хоркхаймера. Потом Адорно и компания присваивают наработки Фромма для их тогда главного совместного проекта – «Авторитарной личности». Однако без ссылок на бывшего друга. Наконец, Маркузе проезжается по Фромму в серии своих послевоенных публикаций. Фромм-де никогда не понимал ни Фрейда, ни Маркса, да и вообще никогда не был серьезным мыслителем.

Уже после завершения войны и после возвращения во Франкфурт от школы грубо отлучают Лео Левенталя, который многие годы прилежно занимался в нью-йоркском филиале малопрестижной административной работой. Теперь он уже тяготится ролью подмастерья, хочет писать более широкие теоретические работы и представлять их от имени школы. В ответ Хоркхаймер объявляет Левенталя – вы угадали! – позитивистом. А потом увольняет. Официальный повод – работа по совместительству с теперь заклятым врагом института Лазерфельдом, от которого, как мы помним, когда-то получал деньги на свои исследования Адорно.

Зато в 1950-х гг. задним числом в канон школы возводят Вальтера Беньямина. До своего самоубийства он работал на институт как внештатный автор. Хоркхаймер и Адорно не одобряли мистицизм Беньямина и его дружбу с Брехтом, поэтому на постоянку в институт не брали, а в рабочей переписке часто замечали, что тот недостаточно понимает диалектику. Ханна Арендт была возмущена запоздалой реабилитацией Беньямина, переходящей в его присвоение. Она пишет, что его идеи вообще-то были куда ближе к феноменологически-экзистенциалистской линии философствования. На что Адорно пресекает ее: нет-нет, он всегда был только наш, истинный диалектик!