───═─━══─⊱ 𖥔 ⊰─═━─═───
Воздух в гостиничном номере казался плотным и холодным, пропитанным запахом сырой спортивной экипировки и застоявшимся напряжением. Внеочередная прогонка произвольной программы прошла ужасно: Юри сорвал два четверных прыжка, выбыл из ритма, а под конец и вовсе проигнорировал хореографический рисунок, который они выстраивали неделями, смазав всю финальную дорожку шагов.
Виктор стоял у окна, скрестив руки на груди. В его фигуре не было привычной мягкой вальяжности — спина натянута, как струна, а голубые глаза, обычно искрящиеся азартом или нежностью, сейчас смотрели холодно и строго.
Юри сидел на краю кровати, с треском срывая со ступней спортивные тейпы. Пальцы заметно дрожали.
— Ты опять это делаешь, Юри, — раздался голос Виктора. Тихий, но сухой и отточенный, как лезвие конька. — Опять уходишь в себя. Мы три месяца выстраивали эту связку. А сегодня ты просто выбросил её из программы. Зачем?
— Я... я потерял скорость на выходе из каскада, — тихо буркнул Юри, давясь словами и не поднимая головы. — Если бы я не сократил заход, я бы врезался в борт. Ты же сам видел.
— Не надо придумывать, Юри, — жестко отрезал Виктор, сделав шага два к нему. Голос звучал без привычной игры. — Дело не в борте и не в скорости. Ты "выключился" еще до первого прыжка. Ты посмотрел на меня перед выходом на лед и уже все для себя решил. Что упадешь. Что ничего не получится.
— Виктор, я просто устал! — Юри резко поднял голова, и в его голосе проскользнула отчаянная, болезненная нота. — Я стараюсь! Я делаю все, что могу! Каждый божий день!
— Нет, ты не делаешь все, — Виктор остановился прямо перед ним, возвышаясь над сидевшим Юри. — Ты делаешь только то, что тебе безопасно и комфортно. А когда я прошу тебя шагнуть дальше, ты прячешься за своей неуверенностью, как за щитом. Знаешь, катить с человеком, который сомневается в каждом своем шаге... это бессмысленно. Я не могу прыгнуть за тебя, Юри.
Эти слова попали точно в самую уязвимую точку. Внутри у Юри все сжалось в ледяной комок.
— А я и не просил тебя за меня прыгать! — вырвалось у Кацуки прежде, чем он успел себя остановить. Он вскочил с кровати, тяжело дыша и сжав кулаки. — Я вообще не просил тебя бросать свой сезон! Бросать всё в России и лететь на другой конец света! Ты сам приехал! И если я для тебя просто тормоз... почему ты все еще здесь?! Поезжай обратно в Петербург! Возвращайся на лед, пока все вокруг не начали говорить, что ты сгубил свою карьеру из-за какого-то посредственного фигуриста!
Они никогда так не разговаривали. Обычно их споры тонули в объятиях или переводились Виктором в шутку, но сейчас границы размылись. Виктор давил привычной суровостью российской школы, на которой вырос сам, где жесткая критика — единственный инструмент. Юри же защищался так, как умел всегда — пытаясь оттолкнуть того, кого любил больше жизни, лишь бы не чувствовать себя виноватым в его возможной неудаче.
Виктор чуть сощурился. На мгновение в его глазах проскользнуло нечто похожее на чужое, ледяное разочарование, и это добило Юри окончательно.
— Вот как, — тихо, но с ужасающей отчетливостью произнес Никифоров. — Ты до сих пор думаешь, что это жертва с моей стороны? Ты до сих пор видишь во мне не тренера и не... — он запнулся на мгновение, но продолжим суше, — ...и не близкого человека, а обузу? Какую-то обязанность, которую ты должен «оправдать»? Ты хоть понимаешь, насколько это эгоистично, Юри?
— Я... я не... — горло Юри перехватило.
— Ты думаешь только о своем страхе проиграть, — продолжал Виктор, отрезая ему пути к отступлению. — Ты зациклен на собственной жалости к себе. Если ты не веришь в то, что мы делаем вместе — скажи мне прямо сейчас. Потому что если ты продолжишь выходить на лед с мыслью, что ты меня подводишь... мы оба просто тратим время. И я правда пожалею, что остался.
Последняя фраза прозвучала как приговор.
«Я пожалею, что остался».