Я — передружба, интрижка, измена, взгляд восхищения, сталкерство, ложь, я — созависимость, людям замена, точный синоним к фразе «не трожь»; я — невзаимность, кармический опыт, обида, истерика, брошенный кот, я — отсутствие всех поцелуев, я — самый отвратный и мерзкий урок; я точно надежда, тревожность и травма, я — недосказанность, тихое «стой», я — искусство, кумир, я — награда, влюблённость порой, но ни разу —
Сколько фальши в плакатах настенных — сосчитать не получится враз. Отовсюду звучит «С днём победы!» и, конечно, измученный марш.
Лицемерие мерится лентами, лицемерие — наш вечный гимн. Благодарность за мирное небо и запрет на слова «мы за мир».
Мне так жаль всех, кто умер в те годы и так жаль всех, кто жив до сих пор: они шли против смерти и пролитой крови не за тем, чтобы видеть все ужасы вновь.
Этот праздник становится цирком: пропагандой, призывом, смешком. Что дадут всем погибшим гвоздики, если смерть их в итоге — ничто?
Я люблю сердцем крепко Отчизну и при этом на ней ставлю крест: та страна, что боролась с нацизмом, и сама теперь словно нацист.
Я бы хотела писать книги в доме на берегу моря, прерываясь с улыбкой на твой смех — тихий и нежный, совсем как волны; падала бы в твои руки и рассказывала: «они сойдутся через три главы» и отвечала — одними глазами — на твой вопрос: «Мы или не мы?» Мне бы нравилось очень морщить нос на запах твоих дорогих сигарет — а потом, противореча самой себе, забирать у тебя их и докуривать, слушая от тебя что-то весьма возмущённое — но несерьёзное. Я бы хотела писать и стихи, и прозу — но больше прозу, потому что поэт из меня никакой, а ещё — я бы, пожалуй, учила французский: он такой — странно признавать — невыносимо родной. А закаты были бы красные — и по вечерам мы бы сидели на берегу, попивая лёгкие коктейли и глядя вдаль, и было бы всё равно: январь сейчас или май. Руки мои бы не сохли — и я бы даже позволяла тебе их целовать: так, как ты умеешь — легко, непринуждённо. Опять и опять. И бежать больше не нужно было бы никуда — понимаешь, не было бы этих слов: ненависть, смерть, война. Мы бы с тобой очень часто смотрели, как дети, в небо: на самолёты, в которых люди летели бы, куда хотят. А ещё у нас было бы трое котят: Рыжик, Черныш и вислоухий — Граф. Я бы смеялась, слыша твои бесконечные чихи: настолько жертвенно кошек, мне кажется, не любили даже в Египте. И было бы всё — чувствуешь это слово? — было бы всё хо-ро-шо. Море, коты, свобода, мы.
Увы.
Нет ни этого моря, ни неба чистого над головой, покой — только снится, и, если быть честной до конца,
Если любовь болезнь, За пару дней оклемаюсь. Билет от трамвая с победным Набором магических чисел Повысил все шансы Самой стать немного счастливей. К тебе безотчётно ревнивая Муза Меня не допустит. Похрустывать булкой и жадно глотать Мой любимый Кофе, холодный как ты, Я буду с другим. Не спешим И не кажемся лучше, чем есть в самом деле. Постельные сцены нас ждут только Через четыре сезона. А пока, Я в оконную раму вцепилась зрачками В надежде увидеть за стёклами Первые ветки сирени. Её запах запал мне в кармашек под сердцем, Хотя у других вызывает мигрени И острые спазмы гортани. Ногами болтаю, смеюсь, губы дую В надуманно-детской обиде. Намекаю ему "ну влюбитесь в меня Вот такую". Дурную и очень неловкую в жестах, Собравшую все телевышки макушкой. Не в ту, что вы слышали с чьих-то там слов. Он, обычный мошенник с колодой в кармане, Ведётся на эти уловки. Прикарманю, пожалуй, его голубые глаза И назад возвращать откажусь. Пусть немного побудет ослеплённым Моими бессвязными фразами Об истории третьего рейха и первой любви. Перебивки на поцелуй в подбородок, До щеки дотянуться не вышло. Мальчишка, надеюсь, готов к этой Страшной болезни весны. Когда Две десны так отчаянно тянет друг другу. А мне хоть бы хны. От любви получила Инспектированный антидот. Моё сердце само разобьётся, если я ещё раз Попрошу в нём устроить приёмный покой. Так что, я с головой никуда не бросаюсь. И легко оклемаюсь уже на четвёртые сутки, Если шутки гормонов опять атакуют меня.
Русский менталитет — это оставлять вещи, в общем-то на самом деле не нужные, просто на всякий пожарный: «А вдруг пригодится?» Я русская. Это видно потому, как я сохраняю в себе не нужную память о не нужных людях с мыслью: «А вдруг всё ещё обязательно повторится?» Вдруг история не закончена, вдруг мы вернёмся друг к другу, вдруг нас сведёт судьба, вдруг...
Не будет никакого «вдруг».
Русские сохраняют не нужные вещи и думают: «Ну она ведь точно, совершенно точно мне потом пригодится». Но это ложь — мы оставляем вещь, и она — на давно уже и так запылённой антресоли — пылится, пылится, пылится...
Чтобы потом оказаться выброшенной. Не пригодилась. Надо же.
У меня всё, как ни странно, также.
Люди в сердце, в душе и в мыслях — хранятся потому, что я верю, но итог — понятен заранее: любая не нужная вещь всё-таки оказывается в конце концов не нужной, с любым человеком в конце концов ничего не сумеет сложиться снова. Это, говоря коротко, аксиома.
И, видно, настало время: вещи — с полок в корзину, а люди — из сердца вон.
Русский менталитет — это упорно хранить, но в моменте выбросить и забыть всё, как глупый сон.
Я потеряла смысл слово «надежда». И чью-то надежду. Но зато не одежду.
Твоя надежда умерла в час тридцать пять, от сообщения, похожего на выстрел: «Привет, не спишь?» — ты мог не отвечать, но всё решилось — ты решил ответить. Твоя надежда умерла от сигареты, тобой же поделённой на двоих — вкус сладкой вишни оседал степенно сначала на твоих губах, а позже — на моих. Твоя надежда избежать того, что было, не повторить ошибок прошлых лет, скончалась под обстрелом смеха — ты пал — как мой окурок в грязный снег. Твоя надежда умирала романтично — под лунным покрывалом звёзд — ссутулив обречённо плечи, шептала твоим голосом «Сдаюсь». Твоя надежда больше не влюбляться была утоплена, как истина — в вине, которое, себя вообразив официантом, ты подавал без пафоса в бутылке мне. Твою надежду подожгли садистски стихами патетичными (не знаю даже, кто), ты, ненавидящий поэзию, впервые принимал её легко. Твоя надежда оставаться без оков и больше не болеть душой и сердцем — была развеяна, как прах, над тем мостом, где обсуждали мы любовь и вечность.
Ты — глупый — сам толкнул под дуло свою надежду бедную ко мне, а я — как ни крути — не дура.
