Осадок поэзии

Пришло очень хорошее и даже, как сама Женя выразилась, героическое стихотворение «Новый год» из «праздничного» цикла, который присылает мне из тюрьмы Женя Беркович. Стихотворение настолько героическое, что подумываю сделать татуировку из последних двух строчек.

Вместе с Рождеством, Пасхой, Днем учителя, 8 марта, Днем Валентина, Днем защиты детей и Днем рождения у нас вроде получился полный каленарь. Остались День Победы, День пожилого человека и 1 сентября. Но, может, что-то упустили? Напишите в бот, если заметите. Итак.


Новый Год
Любочка Шкиба
           и
Наденька Фоминых,-
Девочки — золото, негде поставить пробу,
Правда слегка озлоблены и грубы,
Волею их непростой судьбы,
Точно не лучшей, чем наша с вами, —
Выбрали каждая по сугробу,
Чтобы
В течение всех двенадцати выходных,
Не прерываясь,
Делать из них кубы
С лошадиными головами. 
◾️
Вместо
Концерта и викторины,
Кино и квеста,
Мёрзнут,
Живут практически у сугроба,
Игнорируют кофе и мандарины
И не слышат от нас ни «здравствуйте», ни «спасибо».
Прямо с тридцатого декабря,
Друг другу почти ни слова не говоря,
Кроме «да бл...*!» и «*ба…»,
С одной на двоих лопатой, ибо
В зоне для них
Не нашлось иных
Инструментов и прочего инвентаря. 
Красную лошадь ваяет Шкиба,
Синюю лошадь делает Фоминых:
Жуткие морды, во лбу цветочки,
Уши торчком и видок помятый. 
(У лошадей). 
◾️
Нету у Нади с Любой совместных тем, 
Но есть ощущение точки —
Возможно, пятой, —
Что Дед Мороз приходит. Но только к тем,
Кто хорошо шерудит лопатой,
Чтобы на конкурсе
Снеговых коней,
Через двенадцать дней, 
Всех поразить бирюзовым и алым блеском. 
Лучше бы не вдвоем,
Но решительно больше не с кем,
Мы то со шконок все праздники не встаем. 
◾️
Мы отдыхаем. У нас режим. 
Мы оценили зимнюю обстановку,
Ходим в столовку,
Варимся сами в своем соку,
Передвигаемся по свистку,
Рады служить, как собака Джим,
Лапу, оп-ля! Но все же,
Лучше в тепле и лежа. 
Правда, на самом деле,
Валяться в секции строго запрещено. 
Дома все было бы проще, но
Мы прихудели. 
И мы лежим. 
◾️
Пятого января не встает и Надя. 
А мы говорили: на улице не апрель,
Минус семнадцать. 
Время — почти отбой,
Хватит морозить задницу на ночь глядя!
Где ты взяла эту древнюю акварель?
Там замерзают любые краски,
И все равно закончился голубой. 
Люба, конечно, опять с тобой?
Две идиотки в одной коляске!
Только потом не скулите,
Дуры,
Из-за высокой температуры. 
◾️
Надя теперь лежит как мешок с тряпьем,
Не реагирует на подъем,
Синяя лошадь стучит копытом
В бедном ее мозгу,
Бациллами битом, но недобитом. 
«Ой, не могу!
Ой, девочки, не могу!
С* ка» — и дальше немного грубо. 
Надя страдает. 
А где же Люба?
◾️
Люба видна из секции, из окна. 
Люба теперь в сугробе торчит одна. 
Люба подобна раненому комбату,
Всех победившему. Или не. 

Потому что, когда Надежда уже на дне, 
Только Любовь подхватывает лопату. 
Ж. Б. 
24.07.26


НАСТОЯЩИЙ МАТЕРИАЛ (ИНФОРМАЦИЯ) ПРОИЗВЕДЕН, РАСПРОСТРАНЕН ИНОСТРАННЫМ АГЕНТОМ КАТЕРИНОЙ ВЛАДИМИРОВНОЙ ГОРДЕЕВОЙ, ЛИБО КАСАЕТСЯ ДЕЯТЕЛЬНОСТИ ИНОСТРАННОГО АГЕНТА КАТЕРИНЫ ВЛАДИМИРОВНЫ ГОРДЕЕВОЙ ПРОСМАТРИВАЯ ЭТО ВИДЕО, ВЫ ПОДТВЕРЖДАЕТЕ, ЧТО ВЫ ЯВЛЯЕТЕСЬ СОВЕРШЕННОЛЕТНИМ. ЕСЛИ ЭТО НЕ ТАК, НЕ СМОТРИТЕ ЕГО.

От Жени Беркович из Костромской колонии ИК-3 Прибрежный для будущего тюремного сборника «Календарь памятных дат» пришло новое стихотворение.
Оно внезапно про Рождество. Но и правильно: готовь сани летом.

Полгода до Рождества, 
А вроде уже пора.
В окне шелестит листва ,
В бараке стоит жара. 

Дрожание шконарей,
От пота блестят тела,
Как золото тех царей,
Как шкура того вола. 

Пустыня на всех одна,
Всеобщая темнота,
И даже звезда видна,
Как будто бы тоже та. 

И тот же безвинный брак,
И рыбы — судак? Налим?
И потный сырой барак, 
И сонный Ерусалим. 

И стылый январский хлев,
И запах июльских трав. 
И жизнию жизнь согрев,
И смертию смерть поправ. 
13.07.26

18+ НАСТОЯЩИЙ МАТЕРИАЛ (ИНФОРМАЦИЯ) ПРОИЗВЕДЕН, РАСПРОСТРАНЕН ИНОСТРАННЫМ АГЕНТОМ КАТЕРИНОЙ ВЛАДИМИРОВНОЙ ГОРДЕЕВОЙ, ЛИБО КАСАЕТСЯ ДЕЯТЕЛЬНОСТИ ИНОСТРАННОГО АГЕНТА КАТЕРИНЫ ВЛАДИМИРОВНЫ ГОРДЕЕВОЙ

К чему грустить, мой милый друг?
Отчаянье волочить плечам,
Череду бед и обид, недуг,
Черпать тучный печали чан?
К чему грустить, мой друг,
Кручиниться согнутой шеей,
Считая дни, что бич и кнут,
Считает спины изуверов.

Хотя грустить — это по-русски,
Печалиться да тосковать,
Поднимать унылые рюмки,
Чтобы слёзы не ронять,
Табачные тушить окурки,
Глядя на горестные дали…
Но что б грустить по-русски,
По-русски надо гуливанить.

Грустить полезно иногда —
Искать изъян в себе и мире.
Порой не помешает нам слеза,
Но мера, дозировка и промилле
Есть всему, мой милый друг.
Так бросай голос заунывный —
И мрачный треск усталых рук
Станет мелодией игривой.

Плохо тут будет и без нас —
Надежда всё же не отрада.
С нами у «будет» есть шанс,
И сейчас равнозначно завтра...
Видишь уходит греться закат на юг,
Так же уходят прегрешения.
Не грусти, мой милый друг
Тем более в преддверии дня рожденья…

22.06.26 00:52 Т.Б.П

Друзья, у меня вышел трек о родном городе. Благо я из маленького городка, и писать о нём не так больно, как писать про Москву или Петербург (хотя, конечно, такое себе «благо»).

Все ссылки тут: https://zvonko.link/2441D79

ЕЗИТКА

Чернее черного, на отмаш, прядь
сбивает череду серых градаций.
Гарцуя грацией, принялась шагать —
всё к черту, и по улицам скитаться.

А там
слегка усталые глаза,
уста, обвитые глазурью...
Куда,
с изумрудного плеча,
уходит, клокоча,
весенний вечер бурый?
Изящна и чуть-чуть мрачна,
изощрена бойкой натурой —
зачем
жужжит пчела
и ждет врача
пейзаж салатово-сутулый?

Вьется дым сигарет раскосо —
словно за горло пойманные змеи.
Белесый отблеск бросит поза,
Тебя смотрю и чую: «Вдохновенье».

05.26

Двери не открывай.
Выключи телефон.
Иначе услышишь собачий лай
и каркание ворон,
стук озверевших колёс,
дорогою в тысячу лет,
молчание голых звёзд
и то, что напишет поэт;
шёпот, проклятия, боль,
горе, отчаяние, край,
слёзы и алкоголь.
Двери не открывай.

31.12.09.

День, уходя во тьму,
Не заберет с собою
Всё, что разлито по столу,
Умыто алкоголем и слезою.

Песчинок пепла вереницу,
Что расчертили время,
И за оконную столицу,
Так чудившиеся вселенной.

Все безответные мольбы,
Лишь предвещавшие угрозы,
Эти ужасные стихи,
Все твои ломки, передозы...

День, уходя во тьму,
Не заберет из дома
Где-то забытую иглу,
Игравшую стрелы Купидона.

Алой крови сплошные пятна,
Ведущие от окон до двери.
Тебя несли - я шел по ним обратно
Кому-то суетно звонил.

Ты прожила еще немного,
Медовый полумесяц не увидев,
И не заметил огромный город,
Кого день забрал во тьмы обитель.

13.07.26

ПАМЯТКИ

Ухмыляются светила
Крысы бегают в саду
Мама брата не купила
Я сама себе найду

Кошку мучают соседи
Отберу, меня побьют
Мы на дачу не поедем
Там на дачах только пьют

Шапка тонет в снежной каше
Лужи сизые скользят
Мне насильно мальчик Саша
Чуть не сделал, что нельзя

Брата мучают соседи
Отберу, меня побьют
Дети блин у всех как дети
Поглядите на мою

Кровь похожа на чернила
Гланды вырезать не дам
Жить на свете полюбила
Чёрт его к скольки годам

Я большая, можно меньше
Бить себя за каждый шаг
Сми сказали, что у женщин
Тоже может быть душа

Сказки страшные, как полночь
За окном страшней вдвойне
Ты такой меня запомнишь
Что не снилось даже мне

#стихиваду

ПЯТАЯ ГОДОВЩИНВА

Падучая звезда, тем паче — астероид
на резкость без труда твой праздный взгляд настроит.
Взгляни, взгляни туда, куда смотреть не стоит.
Там хмурые леса стоят в своей рванине.
Уйдя из точки «А», там поезд на равнине
стремится в точку «Б». Которой нет в помине.
Начала и концы там жизнь от взора прячет.
Покойник там незрим, как тот, кто только зачат.
Иначе — среди птиц. Но птицы мало значат.
Там в сумерках рояль бренчит в висках бемолью.
Пиджак, вися в шкафу, там поедаем молью.
Оцепеневший дуб кивает лукоморью.
Там лужа во дворе, как площадь двух Америк.
Там одиночка-мать вывозит дочку в скверик.
Неугомонный Терек там ищет третий берег.
Там дедушку в упор рассматривает внучек.
И к звездам до сих пор там запускают жучек
плюс офицеров, чьих не осознать получек.
Там зелень щавеля смущает зелень лука.
Жужжание пчелы там главный принцип звука.
Там копия, щадя оригинал, безрука.
Зимой в пустых садах трубят гипербореи,
и ребер больше там у пыльной батареи
в подъездах, чем у дам. И вообще быстрее
нащупывает их рукой замерзшей странник.
Там, наливая чай, ломают зуб о пряник.
Там мучает охранник во сне штыка трехгранник.
От дождевой струи там плохо спичке серной.
Там говорят «свои» в дверях с усмешкой скверной.
У рыбной чешуи в воде там цвет консервный.
Там при словах «я за» течет со щек известка.
Там в церкви образа коптит свеча из воска.
Порой дает раза соседним странам войско.
Там пышная сирень бушует в палисаде.
Пивная цельный день лежит в глухой осаде.
Там тот, кто впереди, похож на тех, кто сзади.
Там в воздухе висят обрывки старых арий.
Пшеница перешла, покинув герб, в гербарий.
В лесах полно куниц и прочих ценных тварей.
Там, лежучи плашмя на рядовой холстине,
отбрасываешь тень, как пальма в Палестине.
Особенно — во сне. И, на манер пустыни,
там сахарный песок пересекаем мухой.
Там города стоят, как двинутые рюхой,
и карта мира там замещена пеструхой,
мычащей на бугре.
Там схож закат с порезом.
Там вдалеке завод дымит, гремит железом,
не нужным никому: ни пьяным, ни тверезым.
Там слышен крик совы, ей отвечает филин.
Овацию листвы унять там вождь бессилен.
Простую мысль, увы, пугает вид извилин.
Там украшают флаг, обнявшись, серп и молот.
Но в стенку гвоздь не вбит и огород не полот.
Там, грубо говоря, великий план запорот.
Других примет там нет — загадок, тайн, диковин.
Пейзаж лишен примет и горизонт неровен.
Там в моде серый цвет — цвет времени и бревен.
Я вырос в тех краях. Я говорил «закурим»
их лучшему певцу. Был содержимым тюрем.
Привык к свинцу небес и к айвазовским бурям.
Там, думал, и умру — от скуки, от испуга.
Когда не от руки, так на руках у друга.
Видать, не расчитал. Как квадратуру круга.
Видать, не рассчитал. Зане в театре задник
важнее, чем актер. Простор важней, чем всадник.
Передних ног простор не отличит от задних.
Теперь меня там нет. Означенной пропаже
дивятся, может быть, лишь вазы в Эрмитаже.
Отсутствие мое большой дыры в пейзаже
не сделало; пустяк: дыра, — но небольшая.
Ее затянут мох или пучки лишая,
гармонии тонов и проч. не нарушая.
Теперь меня там нет. Об этом думать странно.
Но было бы чудней изображать барана,
дрожать, но раздражать на склоне дней тирана,
паясничать. Ну что ж! на все свои законы:
я не любил жлобства, не целовал иконы,
и на одном мосту чугунный лик Горгоны
казался в тех краях мне самым честным ликом.
Зато столкнувшись с ним теперь, в его великом
варьянте, я своим не подавился криком
и не окаменел.
Я слышу Музы лепет.
Я чувствую нутром, как Парка нитку треплет:
мой углекислый вздох пока что в вышних терпят,
и без костей язык, до внятных звуков лаком,
судьбу благодарит кириллицыным знаком.
На то она судьба, чтоб понимать на всяком
наречьи.
Предо мной — пространство в чистом виде.
В нем места нет столпу, фонтану, пирамиде.
В нем, судя по всему, я не нуждаюсь в гиде.
Скрипи, мое перо, мой коготок, мой посох.
Не подгоняй сих строк: забуксовав в отбросах,
эпоха на колесах нас не догонит, босых.
Мне нечего сказать ни греку, ни варягу.
Зане не знаю я, в какую землю лягу.
Скрипи, скрипи, перо! переводи бумагу.
1977 г.

4 июня 1972 года Иосиф Бродский был вынужден навсегда покинуть СССР.

Иосиф Бродский:

Из России я вывез только свою пишущую машинку — ее в аэропорту на таможне разобрали до последнего винтика, такую они придумали форму прощания, — а еще стихи Джона Донна в издании Modern Library и бутылку водки. Я решил: попаду в Вену — подарю ее Одену, а не попаду — выпью сам. Да, еще мой друг Томас Венцлова — замечательный литовский поэт — дал мне с собой бутылку их национальной выпивки и велел подарить ее тому же Одену, если я с ним увижусь. Короче говоря, мой багаж состоял из этих двух бутылок, томика Донна и машинки. Была еще смена белья — вот и все.

(Из «Большой книги интервью»)

По моему мнению, на пятую годовщину своего отъезда Бродский написал одно из лучших стихотворений...

СХОДЯТ НА НИЗ

Сходят на низ с крыш снега,
обращаясь в прозрачную воду,
в землю с вершин уйдя навсегда, —
ведь не обмануть природу.
Сходят на низ пустые рюмки,
Дабы принять этила груду
Сходят на низ горькие окурки,
Скучать по табачному другу

Сходит на низ сырая строка
в беглого почерка радугу
Сходит на низ, ожидая конца,
но всё же молиться автору,
просит не бросить
Скользкую ручки окружность.
После голосит,
Свою осознавая ненужность

Сходит на низ
сантиметр за сантиметром
под времени толстую плеть.
С собой на низ
сводя человека,
чтоб с человеком и умереть.

надежда сходит на низ
Оборачиваясь отчаяньем
Отчаянье сходит на низ
бытом ставясь, привыканием
На низ
сходит любая высь
момента чаяние, и момент.
Каким хватом тут не держись,
Жизнь
сходя на низ, сходит на нет.

15.07.26

ВЕРА ПОЛОЗКОВА


Крестик

Меня любят толстые юноши около сорока,
У которых пуста постель и весьма тяжела рука,
Или бледные мальчики от тридцати пяти,
Заплутавшие, издержавшиеся в пути:
Бывшие жены глядят у них с безымянных,
На шеях у них висят.
Ну или вовсе смешные дядьки под пятьдесят.
Я люблю парня, которому двадцать, максимум двадцать три.
Наглеца у него снаружи и сладкая мгла внутри;
Он не успел огрести той женщины, что читалась бы по руке,
И никто не висит у него на шее,
ну кроме крестика на шнурке.
Этот крестик мне бьется в скулу, когда он сверху, и мелко крутится на лету.
Он смеется
и зажимает его во рту.