В середине XX века американский композитор Джон Кейдж делал с музыкой странные вещи - он вставлял между струнами рояля болты, резинки и кусочки дерева, превращая инструмент в подобие оркестра для ударных; использовал радиоприёмники, шумы, случайные звуки; прибегал к китайской «Книге перемен», чтобы решать, какие звуки прозвучат в его сочинениях. Он задавался вопросом: почему одни звуки мы называем музыкой, а другие шумом?
В 1951 году Кейдж посетил звуконепроницаемую камеру Гарвардского университета. Внешние шумы туда почти не проникали, стены поглощали все отражения звука изнутри. Он ожидал услышать полную тишину, но различил два звука - высокий и низкий. Сотрудник объяснил их работой нервной системы и кровообращением. Сегодня такое объяснение вызывает сомнения, у науки есть другая версия. Но для Кейджа важным было вот что: человек продолжает что-то слышать даже в помещении, специально созданном для тишины.
В 1952 году Кейдж выразил эттот свой опыт через предельно необычное произведение, которое многие не назвали бы музыкой. 29 августа пианист Дэвид Тюдор вышел на сцену в Вудстоке, сел за рояль и закрыл крышку клавиатуры. Спустя некоторое время открыл её, затем снова закрыл. Всего было три части. За четыре минуты и тридцать три секунды музыкант не сыграл ни одной ноты. Так состоялась премьера «4′33″».
Некоторые слушатели недоумевали, другие возмущались. Кейдж утверждал, что произведение вовсе не было беззвучным. Был ветер за окнами, дождь, застучавший по крыше, и звуки самой аудитории: шёпот, шорохи, движение людей. Каждое исполнение должно было звучать иначе, поскольку никто не мог заранее сочинить эти звуки.
Кейдж создал необычную ситуацию, он определил продолжительность и форму произведения, но отказался выбирать звуковое содержание. Исполнитель не извлекал звуков из инструмента, сзлушатели оказались перед необходимостью решать, что именно они слышат: отсутствие музыки или музыку, которая никогда прежде не попадала в поле их внимания.
Мне кажется, здесь возникает интересная метафора. Обычно мы воспринимаем музыку как нечто, обладающее узнаваемыми свойствами: мелодией, ритмом, гармонией, авторским замыслом. Кейдж сделал предметом эксперимента саму границу, отделяющую музыку от не-музыки. Оказалось, что она зависит не только от свойств звука, но и от ситуации, ожиданий и способа слушания.
Кейдж сделал заметной саму рамку восприятия, чем привлёк моё внимание в качестве метафоры конструкт-сознающей стадии. Человек получил шанс осмыслить своё собственное участие в определении того, чем для него является событие. Само по себе «4′33″» не указывает какую-либо стадию развития Кейджа, но метафора намеренной тишины мне видится хорошей иллюстрацией к теме.
Здесь, впрочем, возникает любопытное противоречие. Кейдж хотел освободить звуки от авторской воли, но именно эта его авторская воля назвала четыре минуты тишины произведением исскусства, превратила случайные шумы в художественное событие. Чтобы перестать распоряжаться музыкой, ему пришлось организовать условия, в которых отказ от распоряжения стал осмысленным.
Далее, что называется «я просто оставлю это здесь». В том же 1952 году всплыли старые фотографии Мэрилин Монро, которые она сделала в 1949 году, будучи бедной и неизвестной актриссой. На фото она была полностью обнажена. Для той пуританской эпохи это было непотребством. Вспыхнул скандал. Студия умоляла всё отрицать. На очередном интервью репортёр спросил:
— Мэрилин, неужели на вас действительно ничего не было надето во время съёмки?
Она ответила:
— Это неправда. Там играло радио.
Если дождь за окном во время «4′33″» становится частью музыкального произведения, что происходит с таким же дождём за окном человека, который никогда не слышал о Кейдже?
Сколько других границ, которые кажется нам свойствами мира, на самом деле обусловлены способами, которыми мы привыкли воспринимать мир?
Источник: Музей современного искусства (MoMA)
#оранжевый_сд
#жёлтый_сд
Группа поддержки SPERO.
XI интегральная конференция.
Сертификационная программа.
@spiraldynamicsrussia