в ближайшие пару недель мне надо отправить Statement of Purpose и Personal Statement для подачи заявки на PhD. обычно всякие заявки на конференции, эссе и статьи для публикаций я пишу довольно бодро, а тут прям засела. попытки сформулировать хоть что-то из разряда personal привели к осознанию отсутствия подходящего для этого языка. я могу говорить о себе на языке поэтического текста и на языке шутки, анекдота, но почему-то оба они не расцениваются солидными университетами как официально подходящие.
первое время я думала, что это исключительно культурно-языковая проблема, но приятнее смотреть на нее как на проблему субъектности вообще.
в первом выпуске московского христианского самиздатского альманаха «Рубежи» в 1980 году публикуется эссе Ольги Седаковой «Памяти героини». оно вообще не очень похоже на то, что Седакова пишет в тот период, но очень похоже на то, как я себя сейчас чувствую.
его центральный образ, то возникающий, то растворяющийся в множестве своих текстуальных отражений — школьница, певшая «Горные вершины…», которая покончила с собой после десятого класса, оставив записку: «я плохой человек». девочка-певица, старуха с протянутой рукой, сама смерть, рассказчица, вспоминающая свое детство и ожидание отца — все они превращаются, перетекают друг в друга так, что какой-либо цельный субъект нарратива (которого в эссе, в общем-то, и нет) становится невозможен:
Как вдруг из хора выступит вперед один голос, не сильнее любого из множества поющих вместе, и в том-то и радость, что он не сильнее, но вдруг остается один, а хор перед ним расступается, как вода вокруг купальщицы, но купальщица сама — вода, еще больше вода, чем та, что перед расступается — так из лица, давно уже исполняющего желание глаз, и только глаза, не знали своего желания, выйдет оно, напоение зрения, выйдет из расступившегося времени — время, — Отдохнешь и ты.
Певица сойдет со сцены, не поклонившись.
Меня позовут из коридора в комнату с подарками и я увижу видимое.
Я поклонюсь вам, потому что вы любили друг друга, а я нет, и потому что мы жили вместе и я была плохим человеком. Мне казалось и будет казаться, наверное, что все написано на голландской картине.
эссе вообще ужасно красивое, и мне нравится его главная мысль: любой рассказ о себе возможен только из точки (у)молчания.
В таких-то местах, где принимается решение сделать это — дать молчанию молчать о тебе, — там и есть центр происшествия, фокус поступка, место рождения героя. О том, что есть и чего уже не будет, чтобы вслух молчало то, что тогда молчало тайком
.
таким образом, дискурсивная субъектность оказывается чем-то вроде зеркала, который не отражает всего субъекта
образ, не идентичный самому себе, содержащий в себе неотражаемую — несказуемую — часть (которую у меня и не получается никак вытянуть из себя в текст)
полностью отразиться, то есть высказать как бы всего себя наизнанку, можно, очевидно, только в момент смерти
И вот открывается дверь и выходит в коридор отец, не зажигая света, и гладит меня по голове, и я знаю, что <...> это лицо уже есть, я вижу, ч т о в нем молчит и говорит мне «ты». И говорит тем, что оно само в себе не видит и что другими своими частями отражает, как множеством по-разному кривых зеркал:
— Это не встреча еще. Обдумывая себя, ты в себе этого не встретишь. Рассказываемая часть увидит несказуемую, которая потому и несказуема, что она — имя, а ты пример на это имя, исчезающий, когда смысл имени уже не нуждается в пояснениях, — тогда только увидит, когда они вместе сойдутся на одном предмете, вместе увидят то, что просит у них разрешения существовать.
ну, а еще там много про Фрейда в этом эссе, и это неудивительно. но я про Фрейда в personal statement писать, пожалуй, не буду.