чтобы усыпить себя, читаю «призраки моей жизни» фишера и думаю о хонтологии.

что общего между мной и коммунизмом? особый тип бытия призрака как сущности, одновременно не являющейся ни живой (то есть «существующей»), ни неживой (то есть «существовавшей»).

мы в вороново думаем о призраках ежечасно, и даже не потому что начали слышать чужие голоса во снах.
«мне кажется, как всякое другое, ты, время, незаконно» — иногда я вспоминаю о скамейке, на которой мы сидели, хотя обхожу ее стороной, и мне кажется, что ты всегда там есть. куда еще можно попасть после смерти, если не в учебный центр вороново? мне странно думать, что тебе навсегда 17, потому что ты отобрал мою мечту.

но хонтология — это еще и модус влюблённой речи. сегодня я гадала себе на барте, он сказал «пустота любовной тоски требует спроецировать себя в нее. <…> “мне холодно, — говорит влюблённый, — вернемся”, но дороги нет, корабль разбит».
и в этом есть что-то бесконечно обнадеживающее. грейси абрамс поет I’m your ghost right now, your house is haunted, и я думаю о том, могу ли я быть призраком для мертвого человека?
а даже если нет — могу ли для живого?

Деррида говорит, что будущее принадлежит призракам. и я каждый день тоскую по будущему, которого никогда не будет.