сложность, конечно, в том, что Вальденфельс называет (де)центрацией опытной сферы в городах. столкновение гетерогенных элементов и порядков опыта ослабляет укорененность в контекстуальной сфере.

когда мандельштам пишет про москву — «нежнее моря, путаней салата из дерева, стекла и молока» — я это чувствую, когда кривулин пишет — «любовь к петербургу ― что-то вроде отсохшего пальца» — мне это понятно.

но когда в «парижском сплине» бодлера мы читаем: «Il me semble que je serais toujours bien là ou je ne suis pas, et cette question de déménagement en est une que je discute sans cesse avec mon âme» («мне кажется, что мне всегда было бы хорошо там, где меня нет, и этот вопрос переселения — один из тех, которые я постоянно обсуждаю наедине со своей душой») — это мне яснее всего.

перемещение само становится пребыванием.

в одном знаменитом хайку японского поэта басхо говорится: «живя в киото, я тоскую по киото». поэт живет не далеко от киото: он далек от киото, находясь в киото; он странствует, не двигаясь с места.

если бы мне дали право провести реформу либидинальной экономики, я бы объявила деприватизацию любовной повседневности.
я бы отменила пространство и время и поселила бы всех, кого я люблю, в домик для сильваниан фэмилис, и ежедневно вытирала с них пыль.

номадизм бесконечно привлекателен, но собственная хрупкость безостановочно требует оседлости, которую уже невозможно вернуть. как говорится в моем любимом анекдоте: вот это, дед, и есть диалектика.