Двести тысяч мужчин и женщин. Двести тысяч кузнецов, оружейников, мясников, галантерейщиков, ювелиров, домашних хозяек, проституток, монахов, менял, солдат, бродяг, уцелевших книгочеев ворочались сейчас в душных, провонявших клопами постелях: спали, любились, пересчитывали в уме барыши, плакали, скрипели зубами от злости или от обиды... Двести тысяч человек! Было в них что-то общее для пришельца с Земли. Наверное, то, что все они почти без исключений были еще не людьми в современном смысле слова, а заготовками, болванками, из которых только кровавые века истории выточат когда-нибудь настоящего гордого и свободного человека.
Люди это или не люди? Что в них человеческого? Одних режут прямо на улицах, другие сидят по домам и покорно ждут своей очереди. И каждый думает: кого угодно, только не меня. <...> Души этих людей полны нечистот, и каждый час покорного ожидания загрязняет их все больше и больше.
- сказано, как ни странно, не о палачах, а о жертвах.
Это из внутренних монологов орла нашего дона Руматы, коммунара, прирожденного гуманиста, земного наблюдателя Института экспериментальной истории – и там такого добра еще много. Как по мне, добрые санитары из Мира Полудня должны были взять главного героя под белы руки и утащить в дурку не тогда, когда он пошел резать дона Рэбию, а гораздо раньше: когда Антон-Румата начал на голубом глазу рассуждать
И вы попробуйте – не так трудно, как кажется.