Sous le signe Saturne

«С этих кораллов началось прощание. Эти кораллы уже сами были — прощание. Не дарите любимым слишком прекрасного, потому что рука подавшая и рука принявшая неминуемо расстанутся, как уже расстались — в самом жесте и дара и принятия, жесте разъединяющем, а не сводящем: рук пустых — одних и полных других — рук. Неминуемо расстанутся, и в щель, образуемую самим жестом дара и взятия, взойдет все пространство.

Из руки в руку — разлуку передаете, льете такими кораллами! Ведь мы такие "кораллы" дарим — вместо себя, от невозможности подарить — себя, в возмещение за себя, которых мы этими кораллами у другого — отбираем. В таком подарке есть предательство, и недаром вещие сердцем их — боятся: "Что ты у меня возьмешь — что мне такое даришь?" Такие кораллы — откуп: так умирающему приносят ананас, чтобы не идти с ним в черную яму. Так каторжанину приносят розы, чтобы не идти с ним в Сибирь».

Марина Цветаева «Повесть о Сонечке».

Как-то я уже писал об эстетическом идеале религиозного искусства у Леона Блуа и его особом отношении к средневековой иллюминированной книжной миниатюре. Идеальная модель искусства для Блуа — это постоянное толкование, в котором все слова служат одному предвечному Слову, озаряются его нетварным светом.

В этой связи возникает неожиданная параллель между Леоном Блуа и Уильямом Блейком — оба одновременно художники и писатели, оба мистические визионеры, оба нищие, оба не признаны своими современниками. Как и Блуа, Блейк ощущает связь между деньгами и «кровью бедняка». Блейковская поэзия созвучна мотиву бедности в прозе Блуа:

Молился Лос и рек: «Божественный Спаситель, о восстань,
Как древле над хребтами Альбиона, о воззри
На ищущие лик Твой города, на Лондон, стонущий от боли
Среди холмов, на Темзу, что скорбит в долинах Альбиона,
На сёла Мидлсекса, Сарри, мучимые голодом и жаждой,
На двадцать восемь городов Гиганта, что к тебе взывают!
Спаси от притеснителей, что в городах и весях, насмехаясь
Над изможденным труженником, над его голодными детьми,
Торгуют дщерями его, и в рабство продают его сынов,
Оставив беднякам лишь корку хлеба, хитростью ввергают
Их в нищету, дабы затем воздать им лицемерно
И слышать, как хвалу Всевышнему поют уста голодных!»

(Иерусалим. Пер. Д. Смирнова-Садовского.)

Несмотря на протестантское происхождение, Блейк чувствовал важность воплощенности Слова — отсюда его стремление иллюстрировать свои поэмы на манер средневековых скрипторов. Блейк преодолевает иконоборчество протестантской культуры. Как писал о нем П. Акройд:

Его творение — овеществленные слова — может быть понято в тесной связи с католическим и сакральным смыслом Слова и Слова, ставшего плотью. Он создавал Универсум из своих размышлений, основывавшихся на знаках и соответствиях материального и духовного миров. И этот напряженный поиск проходил в каждодневных трудах и тяжелой борьбе.

Тем же духовным поиском Слова, ставшего Плотью, занимался всю жизнь и Леон Блуа.

А вот как о Леоне Блуа писал Николай Бердяев, автор пока что лучшего очерка о нем:

«Леон Блуа — черный и огненный писатель. В его антиномической манере писать есть утонченная грубость. Книги его переполнены гениальными ругательствами, которые никогда не переходят в дурной тон. Те, кого он грубо ругал, не могли ему этого простить, а ругал он почти всех, но мы можем только восторгаться этим ослепительным даром ругательств, этим вечным творчеством в уничтожающих, почти непередаваемых грубостях, всегда необычайно острых. У Л. Блуа есть всегда один тон, но в этом тоне горящей, огненной черноты есть гениальная острота, никогда не надоедающая...

Судьба Л. Блуа должна быть сопоставлена с судьбой Ницше. Ницше был религиозный слепец. Л. Блуа — религиозно зрячий. Оба пережили бесконечное одиночество и покинутость. Но одиночество и покинутость верного христианина, через всю жизнь свою пронесшего цельную веру, более страшно».

Николай Бердяев «Рыцарь нищеты».

Пусть представится сам автор:

«Я пишу любовные письма десятиметровой мерной цепью из розового гранита, которую креплю к мизинцу, пока на кончике моего носа балансируют семьдесят семь артиллеристов. Вдобавок к этому каждое утро я насилую одну за другой десять тысяч девственниц заместо аперитива перед завтраком — это приготовление занимает от 45 до 53 минут с половиной. Видите как, и я вовсе этим не горжусь».

Леон Блуа «Неблагодарный нищий».

мы ОТКРЫВАЕМ ПРЕДЗАКАЗ. . .

🥳 Неблагодарный нищий: Дневники 1892–1895 / пер. с фр. и предисл. Д. Т. Бабошина

Леон Блуа — один из самых парадоксальных и «потаенных» классиков французской литературы рубежа XIX–XX веков. христианин, не знающий компромиссов с безбожным обществом своей эпохи, он запечатлел на страницах своих дневников душевные терзания, смелые богословские размышления, внешние невзгоды, бедствия, лишения человека, который посмел жить и творить исключительно во славу Божию.

Мы же, канальи, неблагодарные дети этого чудесного смирения. Когда после Лютера и его последышей мы отреклись от великих райских Владык, утешавших наших отцов, нас справедливо, словно псов, увели с пира поэзии, на который так долго созывали чистые души.

— Леон Блуа. Неблагодарный нищий

сам заголовок первой книги его дневников вводит фигуру «неблагодарного нищего» — оскорбление, полученное автором от недоброжелателей и с гордостью принятое им. добровольно избрав нищету, Блуа порывает с условностями и лицемерием журналистского и писательского мира, чтобы превратить собственную биографию в непрекращающееся чудо: заговор молчания, отсутствие средств к жизни, предательство друзей — ничто не способно убить и заставить умолкнуть христианского писателя, изрыгающего божественную хулу на своих современников.

захватывающие размышления и признания и сегодня звучат современно, словно писатель описывал моральную и духовную катастрофу не только своей эпохи, но и нашей. его эсхатологическое миросозерцание особенно отзывается сердцу русского читателя, привыкшего на протяжении всей своей долгой истории жить в последние времена.

Ведь эти люди молитвы, эти невежды, эти безропотные страстотерпцы, которых презирает наше идиотское самодовольство, хранили в сердцах и помыслах небесный Иерусалим. Они, как умели, выражали свои исступления в камне соборов, в огненных витражах капелл, на пергаменте часословов. Все наши усилия, будь в нас хоть немного гения, должны обратно вознести нас к этому блистательному источнику...

успейте заказать по предзаказной цене — здесь.

скидка предоставляется при оплате до окончания срока предзаказа. применится на этапе формирования.

книжку ожидаем в течение месяца.

«Мы повстречались не так, как встречаются быки на выгоне. Нас бросила друг к другу из глубин Вечности рука непогрешимого Дискобола в строго определенный момент времени — для того, чтобы нечто таинственное, безмерно угодное Богу и необходимое свершилось на нашей планете. Это то, что говноеды называют "Случайностью"»

Леон Блуа «Неблагодарный нищий».

Страшный суд — не является ли он таким моментом, когда мы, в известной степени оставаясь собой, смотрим на себя глазами Бога?

Единство и многообразие святых, или святость как осуществление подлинной личностности

Сейчас активно работаю над диссертацией о французском персонализме 1930-х гг. Каждый из философов-персоналистов так или иначе стремится дать ответ на вопрос «Что такое личность?».

Одна из важнейших фигур этого течения наравне с Э. Мунье и Д. де Ружмоном — Пауль Людвиг Ландсберг (1901–1944). Более десятка лет он посвятил изучению духовной жизни христианских святых и в частности испанских мистиков.

Свой ответ на главный вопрос персонализма он формулировал так: личностность — это особое существование человека перед лицом конечности своего эмпирического «Я», перед лицом смерти. Именно святые, по его мнению, достигали наивысшей степени реализации своей личности через особую форму любви к смерти. Для него, как католика, ярким примером того была св. Тереза Авильская: «Muero porque no muero» — «Умираю оттого, что не могу умереть». Святой переживает особые экстатические моменты напряженности духа в связи с постоянной памятью смертной, посредством чего обретает парадоксальным образом себя.

Парадокс такой личностности в том, что на пути к ней человек утрачивает себя как индивида, но обретает себя как личность: «Путь полного воплощения самого себя здесь оказывается путем отвержения, прежде всего отвержения желания стать самим собой, стать особым существом» (Landsberg P. L. La conception chrétienne de la personne). Наиболее полно такая попытка реализуется в стремлении святых подражать Христу как совершенной личности.

Ландсберг пишет: «Парадокс святого в том, что он становится самим собой наиболее интенсивным образом, нежели любой иной человек, и одновременно отличается от всех остальных святых тем радикальнее, что все они воспитывают себя в подражании одной единственной личности и жизни Христа». Можно сказать, что единство богочеловеческой личности реализуется во многообразии личностей святых. Подражание Христу порождает множество личностей, каждая из которых свята, но несравнима в своей святости с прочими. Подражание же другому человеку оборачивается безличностностью, а подчас и карикатурной однородностью — по-человечески мало что способно быть ужаснее двойника. Первый случай — это обретение лика. Второй — срастание с чуждой личиной.

Похожую мысль о парадоксе воплощения божественного единства в многообразии святых высказывал французский католический мыслитель Эрнест Элло (1828–1885), учитель и наставник Л. Блуа: «Сверхъестественный мир, как и мир естественный, содержит единство в многообразии, и в этом смысл слова "Вселенная" (Univers). Избранные различаются по дарованиям, способностям, призванию. И тем не менее неопровержимое сходство коренится в этих потрясающих различиях. Все они отмечены одной особой печатью, печатью самого Бога. Их жизни, поразительно различные меж собой, содержат выраженное на разных языках единое послание. Эти жизни, столь разнообразные, никогда друг другу не противоречат. Они связаны с Историей: они замешаны в ее неисчислимые перипетии и все-таки чистота послания, которое они несут, абсолютно нетронуто» (Hello E. Physionomies de saints).

Илл.: Икона «Собор всех святых», XVI в.

Я в этом канале давно взял на себя роль «адвоката средневековья». Не потому что мне хочется идеализировать это время, а из-за огромного искажения нанесенного нанесённого нашим представлениям о нём столетиями просвещенческого мифотворчества.

Ответ на конкретный вопрос: «а что хорошего было в Средние века?» уж очень длинное дело, потому его лучше разбить на несколько текстов. Буду иногда публиковать такие заметочки.

Итак, первое из хорошего средневекового — это теоцентризм. На мой вкус это максимально здравое мировоззрение. Ничто из сущего не достойно быть в центре человеческого сознания, кроме Бога. Человек не ценен сам по себе. Он ценен как образ Божий. У человека есть права именно поэтому.

В сущности, сегодняшний кризис концепции прав человека имеет корни именно в секулярном мировоззрении. Нет убедительного секулярного ответа, почему бы не нарушить права другого, если ты точно уверен, что никто не узнает и это тебе никак не повредит. Особенно если речь идёт о личных правах, а не о политических. Августину приписывают фразу «Если Бог будет на первом месте, то все остальное будет на своём», точного подтверждения авторства нет, но оно и не важно, потому что это одна из главных истин человеческого бытия.

Теоцентризм сам по себе не панацея, конечно, но многие наши проблемы сегодня случились именно из-за утраты подобной оптики.

Второе, из хорошего средневекового — это «объячееность» средневекового человека. Независимо от социального статуса всякий средневековый житель входил во множество структур — «ячеек». Был членом общины, прихода, гильдии, цеха, сословия, имел выраженную территориальную идентичность, крепкую связь с семьей, в конце концов. Все это обеспечивало человеку защиту, хотя и налагало определенные обязательства. В некотором смысле средневековый человек куда крепче стоял на ногах, чем наш современник-индивидуалист, живущий один в бетонной коробке и из социальных связей у которого только пара собутыльников, да сотня другая фолловеров.

С другим хорошим средневековым вернусь потом. Ну и дежурно замечаю: я б не вывез жизнь в средневековье. Это не было золотым веком. Туда не надо возвращаться. И так далее. Просто не было это и обителью беспросветной тьмы. Идеальных времен не бывает и средневековье не лучше, но и не особо хуже других. Подобные предпочтения обычно обосновываются скорее эстетически.

«Случая не существует, потому что случай — это Провидение для дураков; Справедливость желает, чтобы дураки оставались без Провидения.

Получил открытку от незнакомца, еще недавно не знавшего даже моего имени, ставшего ему известным случайно две недели тому назад. Он выражает свое восхищение.

Мой ответ:

Леон Блуа, многократно разочарованный смердящими мерзавцами и непроходимыми дураками, выражающими ему свое восхищение, предлагает господину Х..., от которого он получил открытку, познакомиться поближе, но путем переписки. Господин Х... говорит, что книги Леона Блуа попались ему на глаза «случайно». Слово «случайность» отсутствует в словаре этого писателя...».

Леон Блуа «Неблагодарный нищий».

Во сне земного бытия
Звучит, скрываясь в каждом шуме,
Таинственный и тихий звук,
Лишь чуткому доступный слуху.

Ф. Шлегель.

Schumann. Fantasie, op. 17 – Radu Lupu (1994).

Любить своего Ангела как ребенка, как самую большую и хрупкую драгоценность.

Беречь своего Ангела как крохотный огонек меж ладоней, как пасхальную свечку, готовую погаснуть от легкого дуновения ветра.

В чем мне видится ложь психоанализа?

Он часто основывается на высказываниях пациента и полагает, будто сквозь них добирается до его бессознательного, в то время как бессознательное по определению совпадает с Несказанным.

Несказанное в говорильне не проявляется. Несказанное — это музыка или пляска.

Из новгородского путешествия.