11-е воскресенье после Троицы. Лк 18:9-14. Мытарь и фарисей. Уместное чтение более, чем в одном смысле. Фарисей – типичный замкнутый на себя человек (homo incurvatus in se). Иисус обращается с этой притчей к людям, «которые уверены были о себе, что они праведны». И в самой притче фарисей «молился сам в себе». Фарисея очень легко обличать.
Сложнее удержаться от того, чтобы при рассмотрении себя любимого в качестве мытаря (а всем приятнее думать о себе как о мытаре, фарисей, это обычно кто-то другой) не превратить битие себя в грудь в помпезный акт внешнего покаяния, за которым скрывается всё та же гордыня. Человек устроен так, что он даже самоуничижение способен возвести в самолюбование. Вспоминается последняя фраза героя Аль Пачино в фильме «Адвокат дьявола»: «Тщеславие – определённо мой любимый грех».
Лютер образца 95-ти тезисов – ещё не лютеранин. Он на пути к тому, чтобы стать лютеранином, но этот путь он ещё не прошёл до конца. В этот момент он ещё благочестивый римский католик позднего средневековья, который действительно пытается придать гораздо большую глубину покаянию, чем это было в профанации Тецеля с его индульгенциями. Но на этом раннем этапе Лютер ещё говорит о том, что происходит внутри человека, обращает особое внимание на самого человека. И это несмотря на то, что ту фразу про incurvatus in se он к тому моменту уже использовал в лекциях на послание к Римлянам. Там шла речь про человека-грешника в его греховном состоянии, отпавшего от Бога человека. Лютеру понадобилось какое-то время, чтобы выработать подлинно лютеранское – оно же библейское – представление о праведности Божьей и о человеческой праведности. «Господь – оправдание наше» (Иер 23:6).
С этой притчей про мытаря и фарисея происходит то же, что со многими другими евангельскими историями. Люди начинают думать, что главный посыл истории в том, чтобы приходить в храм (на церковное богослужение) в смиренном состоянии, не предаваться гордыне. Примерно, как изгнание торговцев из храма объясняется в том смысле, что не надо устраивать бизнес в церковном помещении.
Битие себя в грудь мытаря как внешнее выражение его глубокого сокрушения, было необходимым условием прощения. Но оно не было достаточным.
В бытовой среде люди порой вместо «простите» или «извините» говорят: «я извиняюсь». Возможно, они не вкладывают в это выражение такой смысл, но если проанализировать саму форму слова, человек тем самым говорит, что он извиняет сам себя. Ему самому неудобно от того, что он сделал, и он как бы «выписывает» сам себе прощение. Подобное, кстати, происходит и в церковной среде, когда пастора или священнослужителя полагают просто выдвиженцем из среды людей и представителем общины (тем, кто говорит и действует от имени или от лица общины). Тогда получается, что при произнесении слов отпущения грехов люди в общине прощают сами себя.
Главное в евангельской истории – не то, что происходит внутри фарисея или даже мытаря, а то, что происходит с ним или над ним. О мытаре сказано, что «сей пошел оправданным в дом свой более, нежели тот». Оправданным самим собой, в своих глазах? Нет, оправданным Богом ради Христа, ввиду Его жертвы. АИ 4: «грехи прощены ради Христа, который смертью Своей принёс удовлетворение за наши грехи». Фарисей потому и не был оправдан, что он занимался самооправданием, а перед Богом это невозможно. Его попытка самооправдания заблокировала ему оправдание от Бога. Если бы мытарь пытался найти в себе самом основания для оправдания, у него тоже не было бы шансов. Но при этом его оправдание – не от искренности и интенсивности его раскаяния, а от Христа. «Господь – оправдание наше».