Эта первая сцена – жаркая ночь, летняя веранда, пение сверчков, девочки мечтающие о будущем и страшащиеся его, эта тревожность «юной женственности», в которой таится дурное предчувствие – всё это напомнило мне другой, на мой взгляд, действительно замечательный фильм – «Сад желаний», 1987.

Этот фильм полностью посвящён той самой тревоге, живущей в глубине счастья, о которой пишет Киркегор. Идиллические пейзажи: река, лес, зелёные холмы, заброшенная усадьба; фантастические сны и суеверия, первые влюблённости, танцы и гадания – девочки, казалось бы, беззаботно проводят последнее лето своего детства, или первое лето взрослой жизни. Зрители, как и героини, не знают, чем всё закончится, и фильм кажется coming of age драмой – о том, как наивные девичьи мечты сталкиваются с реальностью. Но даже если не знать, чем закончится, даже если не досматривать до конца, сказочная идиллия безмятежной юности здесь с первых кадров смешивается с тревогой – с беспричинным страхом невинности перед жизнью. Тревожность сквозит в каждом взгляде Аси, в шелесте листвы, в колыхании зелёных полей, в игре света и тени, в музыке Баха. Именно в этой мистической красоте природы, в детской вере в счастье, в зачарованной радости существованию – здесь и прячется неопределённый страх, тревога, которая, как пишет Киркегор, больше всего и любит жить именно в глубине счастья. Ей там милее и приятнее всего – потому что она питается этим наивным чувством, выращивая себя из него. Непосредственное счастье юности с его верой в чудесное, светлое, лучшее – самая благодатная почва для тревоги, ведь она не видит здесь для себя преград ни в виде опыта, ни в виде рефлексии. А пожалуй, сама эта тревога и есть первое проявление рефлексии – это первый сигнал о том, что в мире есть что-то ещё, кроме непосредственно данного счастья, кроме молодости, жизни и красоты.