Channel Public Channel
✧･ ✧･ﾟ: *✧･ﾟ:SOB AND NIGHTBIRD|| 𝓐𝓡𝓒𝓗𝓘𝓥𝓔 *:･ﾟ✧*:･ﾟ✧
@sob_02
архив Бичкиллеров и Ремуса
- Subscribers
- 2
- Photos
- 404
- Videos
- 7
- Links
- 181
Showing posts older than #470 · Back to latest
Older Posts 7 shown
Forwarded from ||♱♱𝕭𝖆𝖗𝖙𝖞 𝕮𝖗𝖔𝖚𝖈𝖍 𝕵𝖗 ♱♱ ||𝕭𝕶𝕵
Поэтому уже на следующий вечер они сидели в гостиной вчетвером. Блэк и Крауч расположились на диване — достаточно близко, чтобы чувствовать тепло друг друга, но пока ещё не соприкасаясь плечами,в то время как Лорд, долматинец хозяина квартиры, лежал у их ног, охраняя покой и то и дело постукивая хвостом по полу. Винки же сидела на руках у юноши, с любопытством поглядывая на пса, явно желая спрыгнуть и познакомиться с ним поближе, но пока не решаясь.
Сириус рассказывал какую-то очередную историю из юности — одну из тех, что обычно начинаются со слов,,мы с Джеймсом однажды,,и заканчиваются чем-то совершенно непредсказуемым, — а Барти слушал, изредка опуская свои колкие комментарии. Эти комментарии звучали скорее для продолжения диалога, нежели для того, чтобы действительно задеть, и Сириус, кажется, это прекрасно понимал, потому что на каждую колкость отвечал широкой улыбкой и новой историей. Они просидели так до позднего вечера: Винки наконец спрыгнула и теперь обнюхивала Лорда, который отнёсся к этому философски, а Барти поймал себя на мысли, что впервые за долгое время чувствует себя чертовски хорошо.
Спустя какое-то время посиделок Барти уже начал клевать носом. Глаза его то и дело закрывались, голова наливалась свинцом, а фразы становились всё короче и тише, пока и вовсе не сошли на нет. Сириус, заметив это, не стал ни подшучивать, ни будить, ни задавать лишних вопросов. Вместо этого он бесшумно стянул со спинки дивана плед :старый, клетчатый, невероятно мягкий, — и осторожно, почти благоговейно, укрыл им юношу, а после позволил тому принять более удобное положение: Барти инстинктивно свернулся калачиком, уткнувшись носом в подушку и смешно нахмурившись во сне.
Глядя на юношу, спящего на его диване, Сириус задумался о том, что впервые за долгое время позволяет себе смотреть на кого-то... таким образом. Без привычной маски, без насмешки, без защитного цинизма, которым он прикрывался годами. Он поймал себя на том, как его взгляд скользит по лицу Барти — по этим дурацким веснушкам, рассыпанным по переносице, по пирсингу в брови, по длинным ресницам, чуть подрагивающим во сне. Винки устроилась в ногах, Лорд тихо посапывал у камина, и в комнате воцарился тот самый покой, который Сириус, казалось, утратил много лет назад.
Он понял, что чувствует нечто большее, чем просто дружеская симпатия,гораздо большее и он сделает всё что угодно ради этого парня с дурацкими веснушками и пирсингом. Всё, что потребуется. Лишь бы тот проснулся, открыл глаза и улыбнулся — пусть даже колко, пусть даже язвительно. Лишь бы он был рядом.
Сириус рассказывал какую-то очередную историю из юности — одну из тех, что обычно начинаются со слов,,мы с Джеймсом однажды,,и заканчиваются чем-то совершенно непредсказуемым, — а Барти слушал, изредка опуская свои колкие комментарии. Эти комментарии звучали скорее для продолжения диалога, нежели для того, чтобы действительно задеть, и Сириус, кажется, это прекрасно понимал, потому что на каждую колкость отвечал широкой улыбкой и новой историей. Они просидели так до позднего вечера: Винки наконец спрыгнула и теперь обнюхивала Лорда, который отнёсся к этому философски, а Барти поймал себя на мысли, что впервые за долгое время чувствует себя чертовски хорошо.
Спустя какое-то время посиделок Барти уже начал клевать носом. Глаза его то и дело закрывались, голова наливалась свинцом, а фразы становились всё короче и тише, пока и вовсе не сошли на нет. Сириус, заметив это, не стал ни подшучивать, ни будить, ни задавать лишних вопросов. Вместо этого он бесшумно стянул со спинки дивана плед :старый, клетчатый, невероятно мягкий, — и осторожно, почти благоговейно, укрыл им юношу, а после позволил тому принять более удобное положение: Барти инстинктивно свернулся калачиком, уткнувшись носом в подушку и смешно нахмурившись во сне.
Глядя на юношу, спящего на его диване, Сириус задумался о том, что впервые за долгое время позволяет себе смотреть на кого-то... таким образом. Без привычной маски, без насмешки, без защитного цинизма, которым он прикрывался годами. Он поймал себя на том, как его взгляд скользит по лицу Барти — по этим дурацким веснушкам, рассыпанным по переносице, по пирсингу в брови, по длинным ресницам, чуть подрагивающим во сне. Винки устроилась в ногах, Лорд тихо посапывал у камина, и в комнате воцарился тот самый покой, который Сириус, казалось, утратил много лет назад.
Он понял, что чувствует нечто большее, чем просто дружеская симпатия,гораздо большее и он сделает всё что угодно ради этого парня с дурацкими веснушками и пирсингом. Всё, что потребуется. Лишь бы тот проснулся, открыл глаза и улыбнулся — пусть даже колко, пусть даже язвительно. Лишь бы он был рядом.
Forwarded from ||♱♱𝕭𝖆𝖗𝖙𝖞 𝕮𝖗𝖔𝖚𝖈𝖍 𝕵𝖗 ♱♱ ||𝕭𝕶𝕵
🥾#𝐫𝐨𝐥𝐞𝐩𝐨𝐬𝐭
С момента написанного Краучем сообщения прошло несколько недель. Первая попытка завязать диалог вышла крайне неудачной: Блэк ответил — сразу, почти мгновенно, — и даже пригласил его на какой-то концерт, дабы узнать друг друга получше. Всё складывалось на удивление хорошо. Однако юноша, испугавшись собственной смелости, в последний момент списал всё на учёбу и усталость, отказавшись от встречи, а Блэк, в свою очередь, молча очистил чат. Ни упрёков, ни вопросов — только пустой экран, который красноречивее любых слов говорил: ,,Понял. Не навязываюсь,,.
Время шло. Барти продолжал учиться — с прежним рвением, с прежней дотошностью, — изредка тусоваться с одногруппниками на каких-то вечеринках и в дёшевых барах, где музыка гремела так, что не слышно было собственных мыслей. Тему отношений он и вовсе пытался не затрагивать, ведь мысли о Мартине по-прежнему не давали ему покоя, подавляя желание идти дальше, снова искать кого-то близкого. Снова рисковать.
Однажды вечером, отказавшись от очередной тусовки и списав всё на усталость — что было не так уж далеко от правды, — Крауч валялся в своей постели в общежитии, бездумно скролля ленту. За окном моросил ноябрьский дождь, сосед по комнате где-то пропадал, и в этой тишине мысли, как всегда, потекли не в то русло. В голову вдруг отчего-то всплыл контакт Сириуса — та самая переписка, которую он стёр, но которую помнил наизусть, — и вместе с ним пришла идея: попробовать наладить диалог заново.
Набравшись смелости — той самой, которая даётся нелегко и требует сделать глубокий вдох, — он написал что-то в духе:,,Привет. В прошлый раз я немного растерялся. Может, попробуем выстроить диалог заново?,,Отправил. Кинул телефон на постель рядом с собой и прикрыл глаза руками, чувствуя, как его начинает накрывать тревожность — липкая, удушливая, знакомая до тошноты. А что, если для него это покажется насмешкой? Что, если он потерял интерес? Что, если интереса и не было никакого? Вопросов было море, а ответов — ни одного. Тишина растянулась на несколько мучительных минут, показавшихся вечностью.
Сириус ответил на сообщение лишь спустя некоторое время, освободившись от тренировки. Он был слегка удивлён — даже не столько самим сообщением, сколько тем, что Крауч вообще решился написать снова, — но в то же время не скрывал радости за чужое решение попробовать пообщаться заново. Ответ его был тёплым, чуть насмешливым, но без капли осуждения. И в этот раз диалог вышел более удачным: слова потекли легко, естественно, без той неловкости, которая сковала их в прошлый раз. Они переписывались практически до самой ночи, обсуждая всё и ничего — музыку, учёбу, дурацкие мемы, — и Барти, засыпая, впервые за долгое время не чувствовал тревоги.
А на следующее утро Блэк, будто по привычке — или потому что сам не мог дождаться продолжения, — написал: ,,Доброе утро,,Всего два слова. Но именно они стали тем самым первым шагом к продолжению диалога, которому суждено было перерасти в нечто гораздо большее.
Спустя какое-то время Блэк, более привыкший к личным встречам, пригласил Крауча к себе на ужин. Конечно, он мог бы выбрать место и куда цивильнее — какой-нибудь ресторан с приглушённым светом и свечами на столах, — чтобы удивить парня, однако вовремя одёрнул себя: такой жест мог напугать Барти или заставить того воспринять всё неправильно. А Сириусу меньше всего на свете хотелось спугнуть этого колючего, недоверчивого, но такого интересного юношу. Поэтому он выбрал то, что казалось самым надёжным: свой дом. Свою территорию,где нет чужих глаз, нет официантов, нет необходимости соответствовать обстановке.
Крауч согласился прийти — не сразу, помедлив ровно столько, сколько требовалось для сохранения достоинства, — но с одним условием: его кошка тоже станет обязательным гостем. Сириус не капли не возражал. Он вообще был не против животных — Лорд, его собственный пёс, занимал добрую половину квартиры, и ещё один пушистый гость погоды не делал.
С момента написанного Краучем сообщения прошло несколько недель. Первая попытка завязать диалог вышла крайне неудачной: Блэк ответил — сразу, почти мгновенно, — и даже пригласил его на какой-то концерт, дабы узнать друг друга получше. Всё складывалось на удивление хорошо. Однако юноша, испугавшись собственной смелости, в последний момент списал всё на учёбу и усталость, отказавшись от встречи, а Блэк, в свою очередь, молча очистил чат. Ни упрёков, ни вопросов — только пустой экран, который красноречивее любых слов говорил: ,,Понял. Не навязываюсь,,.
Время шло. Барти продолжал учиться — с прежним рвением, с прежней дотошностью, — изредка тусоваться с одногруппниками на каких-то вечеринках и в дёшевых барах, где музыка гремела так, что не слышно было собственных мыслей. Тему отношений он и вовсе пытался не затрагивать, ведь мысли о Мартине по-прежнему не давали ему покоя, подавляя желание идти дальше, снова искать кого-то близкого. Снова рисковать.
Однажды вечером, отказавшись от очередной тусовки и списав всё на усталость — что было не так уж далеко от правды, — Крауч валялся в своей постели в общежитии, бездумно скролля ленту. За окном моросил ноябрьский дождь, сосед по комнате где-то пропадал, и в этой тишине мысли, как всегда, потекли не в то русло. В голову вдруг отчего-то всплыл контакт Сириуса — та самая переписка, которую он стёр, но которую помнил наизусть, — и вместе с ним пришла идея: попробовать наладить диалог заново.
Набравшись смелости — той самой, которая даётся нелегко и требует сделать глубокий вдох, — он написал что-то в духе:,,Привет. В прошлый раз я немного растерялся. Может, попробуем выстроить диалог заново?,,Отправил. Кинул телефон на постель рядом с собой и прикрыл глаза руками, чувствуя, как его начинает накрывать тревожность — липкая, удушливая, знакомая до тошноты. А что, если для него это покажется насмешкой? Что, если он потерял интерес? Что, если интереса и не было никакого? Вопросов было море, а ответов — ни одного. Тишина растянулась на несколько мучительных минут, показавшихся вечностью.
Сириус ответил на сообщение лишь спустя некоторое время, освободившись от тренировки. Он был слегка удивлён — даже не столько самим сообщением, сколько тем, что Крауч вообще решился написать снова, — но в то же время не скрывал радости за чужое решение попробовать пообщаться заново. Ответ его был тёплым, чуть насмешливым, но без капли осуждения. И в этот раз диалог вышел более удачным: слова потекли легко, естественно, без той неловкости, которая сковала их в прошлый раз. Они переписывались практически до самой ночи, обсуждая всё и ничего — музыку, учёбу, дурацкие мемы, — и Барти, засыпая, впервые за долгое время не чувствовал тревоги.
А на следующее утро Блэк, будто по привычке — или потому что сам не мог дождаться продолжения, — написал: ,,Доброе утро,,Всего два слова. Но именно они стали тем самым первым шагом к продолжению диалога, которому суждено было перерасти в нечто гораздо большее.
Спустя какое-то время Блэк, более привыкший к личным встречам, пригласил Крауча к себе на ужин. Конечно, он мог бы выбрать место и куда цивильнее — какой-нибудь ресторан с приглушённым светом и свечами на столах, — чтобы удивить парня, однако вовремя одёрнул себя: такой жест мог напугать Барти или заставить того воспринять всё неправильно. А Сириусу меньше всего на свете хотелось спугнуть этого колючего, недоверчивого, но такого интересного юношу. Поэтому он выбрал то, что казалось самым надёжным: свой дом. Свою территорию,где нет чужих глаз, нет официантов, нет необходимости соответствовать обстановке.
Крауч согласился прийти — не сразу, помедлив ровно столько, сколько требовалось для сохранения достоинства, — но с одним условием: его кошка тоже станет обязательным гостем. Сириус не капли не возражал. Он вообще был не против животных — Лорд, его собственный пёс, занимал добрую половину квартиры, и ещё один пушистый гость погоды не делал.
Forwarded from ||♱♱𝕭𝖆𝖗𝖙𝖞 𝕮𝖗𝖔𝖚𝖈𝖍 𝕵𝖗 ♱♱ ||𝕭𝕶𝕵
Он выбрал его не сразу — провёл битый час в ювелирной лавке в Хогсмиде, пересмотрел десятки безделушек, пока не наткнулся на эту, и понял: оно.
Он не мог дать себе объяснения, почему поступил так. Это не входило в план. Не имело никакого стратегического смысла. Не помогало образу Аластора Грюма, который никогда не стал бы баловать дочь подарками, переданными через эльфов. Возможно, это была доля человечности, доставшаяся ему от матери, — та самая, которую он считал давно похороненной. А возможно, что-то иное: безмолвная, неуклюжая попытка дать этой девочке то, чего сам был лишён. Не любовь — на неё он не был способен, — но хотя бы знак внимания.
После этого события девушка по-прежнему продолжала наблюдать за ним — всё так же издалека, всё так же украдкой, — не решаясь подойти, но браслет, часто выглядывающий из-под школьной мантии, она носила на правом запястье. Не снимала. Даже на тренировках по квиддичу — Барти проверял, всматриваясь в её руки с верхнего ряда трибун. И от этого зрелища внутри что-то странно сжималось, словно осколок льда, который вдруг начал таять.
Иногда Барти казалось, что девушка начинает о чём-то догадываться. Слишком уж пристальным становился её взгляд, слишком долгим, слишком задумчивым. Но он успокаивал себя и списывал всё на нервы и усталость от того, насколько сильно он вжился в чужую роль. Маска Грюма приросла к лицу почти намертво; он сам порой забывал, где заканчивается Аластор и начинается Барти. Но даже если Эйна понимала, что с отцом происходит что-то не то — что-то неуловимо изменилось в его повадках, голосе, взгляде, — она по-прежнему держалась в стороне, не раскрывая своих опасений и переживаний.
Их молчаливая игра в гляделки продолжалась до того самого дня,когда обман мужчины с треском был раскрыт.
Как только настоящего Аластора вызволили из сундука — бледного, осунувшегося, но живого, — Эйна появилась в кабинете одной из первых. Она вбежала, запыхавшаяся, с растрёпанными после тренировки волосами и браслетом, всё ещё поблёскивающим на запястье, и замерла на пороге, переводя взгляд с одного Грюма на другого. В её глазах плескалась буря эмоций: неверие, страх, облегчение и что-то ещё, чему Барти не мог подобрать названия. Она знала. С самого начала знала, что с отцом что-то не так, но молчала — то ли из осторожности, то ли из надежды, что ошибается.
Профессора уже суетились вокруг, оценивая состояние настоящего мракоборца и девушка поняла Поняла, что её секрет — их общая тайна — останется в этих стенах. Никто не узнает, что она — дочь Аластора. Никто не осудит. Никто не навредит.
Крауча, которого сразу же грозились доставить обратно в Азкабан — туда, откуда он когда-то выбрался чудом и чужой помощью, — уже держали под прицелом палочек. Наручники сковывали запястья, двое мракоборцев стояли по бокам, готовые в любой момент аппарировать с пленником. И в эти последние секунды Барти позволил себе лишь одно: посмотреть на неё. Вложить в этот взгляд всё, что не мог сказать словами.
Он смотрел на Эйну — больше не Грюм, больше не профессор, просто человек, измученный, разбитый, — и в этом взгляде читалось нечто, чего Крауч-младший никогда не испытывал прежде. Сожаление. Тихое, горькое, почти отцовское. Будто он извинялся перед ней за всё, что натворил: за обман, за вторжение в её жизнь, за дурацкие сладости и браслет, которые, возможно, подарили ей надежду, а теперь эту надежду отнимали. Он молил о её прощении — про себя, в глубине души, — даже несмотря на то, что они больше никогда не встретятся. Даже несмотря на то, что она, скорее всего, никогда не узнает, кто на самом деле стоял за лицом её отца все эти месяцы.
Он не мог дать себе объяснения, почему поступил так. Это не входило в план. Не имело никакого стратегического смысла. Не помогало образу Аластора Грюма, который никогда не стал бы баловать дочь подарками, переданными через эльфов. Возможно, это была доля человечности, доставшаяся ему от матери, — та самая, которую он считал давно похороненной. А возможно, что-то иное: безмолвная, неуклюжая попытка дать этой девочке то, чего сам был лишён. Не любовь — на неё он не был способен, — но хотя бы знак внимания.
После этого события девушка по-прежнему продолжала наблюдать за ним — всё так же издалека, всё так же украдкой, — не решаясь подойти, но браслет, часто выглядывающий из-под школьной мантии, она носила на правом запястье. Не снимала. Даже на тренировках по квиддичу — Барти проверял, всматриваясь в её руки с верхнего ряда трибун. И от этого зрелища внутри что-то странно сжималось, словно осколок льда, который вдруг начал таять.
Иногда Барти казалось, что девушка начинает о чём-то догадываться. Слишком уж пристальным становился её взгляд, слишком долгим, слишком задумчивым. Но он успокаивал себя и списывал всё на нервы и усталость от того, насколько сильно он вжился в чужую роль. Маска Грюма приросла к лицу почти намертво; он сам порой забывал, где заканчивается Аластор и начинается Барти. Но даже если Эйна понимала, что с отцом происходит что-то не то — что-то неуловимо изменилось в его повадках, голосе, взгляде, — она по-прежнему держалась в стороне, не раскрывая своих опасений и переживаний.
Их молчаливая игра в гляделки продолжалась до того самого дня,когда обман мужчины с треском был раскрыт.
Как только настоящего Аластора вызволили из сундука — бледного, осунувшегося, но живого, — Эйна появилась в кабинете одной из первых. Она вбежала, запыхавшаяся, с растрёпанными после тренировки волосами и браслетом, всё ещё поблёскивающим на запястье, и замерла на пороге, переводя взгляд с одного Грюма на другого. В её глазах плескалась буря эмоций: неверие, страх, облегчение и что-то ещё, чему Барти не мог подобрать названия. Она знала. С самого начала знала, что с отцом что-то не так, но молчала — то ли из осторожности, то ли из надежды, что ошибается.
Профессора уже суетились вокруг, оценивая состояние настоящего мракоборца и девушка поняла Поняла, что её секрет — их общая тайна — останется в этих стенах. Никто не узнает, что она — дочь Аластора. Никто не осудит. Никто не навредит.
Крауча, которого сразу же грозились доставить обратно в Азкабан — туда, откуда он когда-то выбрался чудом и чужой помощью, — уже держали под прицелом палочек. Наручники сковывали запястья, двое мракоборцев стояли по бокам, готовые в любой момент аппарировать с пленником. И в эти последние секунды Барти позволил себе лишь одно: посмотреть на неё. Вложить в этот взгляд всё, что не мог сказать словами.
Он смотрел на Эйну — больше не Грюм, больше не профессор, просто человек, измученный, разбитый, — и в этом взгляде читалось нечто, чего Крауч-младший никогда не испытывал прежде. Сожаление. Тихое, горькое, почти отцовское. Будто он извинялся перед ней за всё, что натворил: за обман, за вторжение в её жизнь, за дурацкие сладости и браслет, которые, возможно, подарили ей надежду, а теперь эту надежду отнимали. Он молил о её прощении — про себя, в глубине души, — даже несмотря на то, что они больше никогда не встретятся. Даже несмотря на то, что она, скорее всего, никогда не узнает, кто на самом деле стоял за лицом её отца все эти месяцы.
Forwarded from ||♱♱𝕭𝖆𝖗𝖙𝖞 𝕮𝖗𝖔𝖚𝖈𝖍 𝕵𝖗 ♱♱ ||𝕭𝕶𝕵
⭐️#𝙨𝙠𝙚𝙩𝙘𝙝
𝙃𝙤𝙜𝙬𝙖𝙧𝙩𝙨-𝙖𝙪 𝙬𝙞𝙩𝙝 𝘼𝙮𝙣𝙖 𝙈𝙤𝙤𝙙𝙮 🤩
Барти никогда не сомневался в своём выборе, и этот в том числе никогда не был исключением. Провести год в теле именно Аластора Грюма — человека, который внушительную часть жизни отдал службе Министерству, активно борясь с Пожирателями Смерти и от этого, очевидно, имеющего некоторые проблемы как с физическим, так и с психическим здоровьем, — казалось решением столь же дерзким, сколь и гениальным. Никто не заподозрит прославленного мракоборца,никто не осмелится заглянуть под маску паранойи, которую Грюм носил задолго до того, как Барти занял его место. Идеальное прикрытие.
Играть роль параноика ему даже толком и не пришлось: несмотря на практически полную уверенность в своих действиях, некоторая часть подсознания твердила ему о том, что этот план настолько же безрассудный и опасный, насколько проворный и дающий отличную возможность существовать прямо под носом у врага. Каждый день он ходил по лезвию ножа, и каждый день это лезвие становилось всё тоньше.
Однако он без всякого зазрения совести переступил порог школы, пожал директору руку — крепко, уверенно, глядя прямо в глаза, — и с привычным для него рвением приступил к преподавательской деятельности. Во время своей собственной учёбы Крауч был тем ещё занудой, однако хорошо понимал и помнил материал, который теперь, хоть и своеобразно, но довольно доходчиво преподносил студентам.
Всё шло гладко, однако в этом всём присутствовал ещё один момент — самый главный и отчасти мешающий мужчине следовать плану. У Аластора была дочь. Эйна. Девушка, ученица пятого курса факультета Когтевран, — как и когда-то сам Крауч-младший. Он узнал о ней практически сразу, когда занимался изучением личности объекта, в теле которого ему необходимо было провести год, а то и более. Конечно, мракоборец всеми силами старался скрыть существование ребёнка — вероятно, из-за личной паранойи, перемешанной с переживаниями и тревогой за единственное родное существо.
В школе та обычно представлялась другим именем, да и внешние качества практически не выдавали её схожести с отцом. Разве что глаза,смотрели на мир с той же настороженностью, что и у Аластора. Она была довольно гиперактивной, одной из самых активных студенток пятого курса Когтеврана. Вечно в движении, вечно что-то придумывает, вечно в центре какой-нибудь истории. Так же девушка была охотником в квиддичной команде,и Барти, которому эта игра всегда была чужда, периодически приходил посмотреть на матчи, делая это как можно скрытнее.
Самому Краучу отцовская любовь в течение всей жизни была чужда — с самого детства, сколько он себя помнил, Бартемиус Крауч-старший воспитывал его скорее как инструмент, полезное продолжение своего труда, которое останется после него и понесёт фамилию дальше. С матерью было в какой-то степени приятнее и проще — она хоть иногда улыбалась, хоть иногда гладила его по голове, когда отец не видел, — но та будто угасала с каждым днём, находясь в тени Барти-старшего.
Поэтому такое понятие, как любовь — тем более родительская, — для мужчины определённо было чем-то сложным и практически недосягаемым. Сам он никогда не хотел бы обременять себя ношей родительства, ибо понимал, что никогда не смог бы воспитать наследника правильно.
В каких отношениях состояла с отцом Эйна, оставалось лишь догадываться и предполагать. Крауч, находясь в чужом облике, продолжал держаться отстранённо — ровно так, как держался бы сам Аластор: сухо, сдержанно, без лишних эмоций. И девушка, кажется, придерживалась такой же стратегии, боясь, что кто-нибудь узнает о её настоящем происхождении. Иногда Барти ловил на себе её взгляд — быстрый, осторожный, брошенный украдкой через Большой зал или во время матча, — и не знал, что с этим делать.
Однажды, тайно, через домовиков, он передал девушке пакет со сладостями — услышал, как та обмолвилась о своей любви к сладкому в разговоре с подругами, и запомнил, сам не зная зачем, — а также украшение: тонкий браслет из янтарных камней, отливающий на солнце точно таким же тёплым, золотисто-медовым светом, каким отливали её рыжие волосы.
𝙃𝙤𝙜𝙬𝙖𝙧𝙩𝙨-𝙖𝙪 𝙬𝙞𝙩𝙝 𝘼𝙮𝙣𝙖 𝙈𝙤𝙤𝙙𝙮 🤩
Барти никогда не сомневался в своём выборе, и этот в том числе никогда не был исключением. Провести год в теле именно Аластора Грюма — человека, который внушительную часть жизни отдал службе Министерству, активно борясь с Пожирателями Смерти и от этого, очевидно, имеющего некоторые проблемы как с физическим, так и с психическим здоровьем, — казалось решением столь же дерзким, сколь и гениальным. Никто не заподозрит прославленного мракоборца,никто не осмелится заглянуть под маску паранойи, которую Грюм носил задолго до того, как Барти занял его место. Идеальное прикрытие.
Играть роль параноика ему даже толком и не пришлось: несмотря на практически полную уверенность в своих действиях, некоторая часть подсознания твердила ему о том, что этот план настолько же безрассудный и опасный, насколько проворный и дающий отличную возможность существовать прямо под носом у врага. Каждый день он ходил по лезвию ножа, и каждый день это лезвие становилось всё тоньше.
Однако он без всякого зазрения совести переступил порог школы, пожал директору руку — крепко, уверенно, глядя прямо в глаза, — и с привычным для него рвением приступил к преподавательской деятельности. Во время своей собственной учёбы Крауч был тем ещё занудой, однако хорошо понимал и помнил материал, который теперь, хоть и своеобразно, но довольно доходчиво преподносил студентам.
Всё шло гладко, однако в этом всём присутствовал ещё один момент — самый главный и отчасти мешающий мужчине следовать плану. У Аластора была дочь. Эйна. Девушка, ученица пятого курса факультета Когтевран, — как и когда-то сам Крауч-младший. Он узнал о ней практически сразу, когда занимался изучением личности объекта, в теле которого ему необходимо было провести год, а то и более. Конечно, мракоборец всеми силами старался скрыть существование ребёнка — вероятно, из-за личной паранойи, перемешанной с переживаниями и тревогой за единственное родное существо.
В школе та обычно представлялась другим именем, да и внешние качества практически не выдавали её схожести с отцом. Разве что глаза,смотрели на мир с той же настороженностью, что и у Аластора. Она была довольно гиперактивной, одной из самых активных студенток пятого курса Когтеврана. Вечно в движении, вечно что-то придумывает, вечно в центре какой-нибудь истории. Так же девушка была охотником в квиддичной команде,и Барти, которому эта игра всегда была чужда, периодически приходил посмотреть на матчи, делая это как можно скрытнее.
Самому Краучу отцовская любовь в течение всей жизни была чужда — с самого детства, сколько он себя помнил, Бартемиус Крауч-старший воспитывал его скорее как инструмент, полезное продолжение своего труда, которое останется после него и понесёт фамилию дальше. С матерью было в какой-то степени приятнее и проще — она хоть иногда улыбалась, хоть иногда гладила его по голове, когда отец не видел, — но та будто угасала с каждым днём, находясь в тени Барти-старшего.
Поэтому такое понятие, как любовь — тем более родительская, — для мужчины определённо было чем-то сложным и практически недосягаемым. Сам он никогда не хотел бы обременять себя ношей родительства, ибо понимал, что никогда не смог бы воспитать наследника правильно.
В каких отношениях состояла с отцом Эйна, оставалось лишь догадываться и предполагать. Крауч, находясь в чужом облике, продолжал держаться отстранённо — ровно так, как держался бы сам Аластор: сухо, сдержанно, без лишних эмоций. И девушка, кажется, придерживалась такой же стратегии, боясь, что кто-нибудь узнает о её настоящем происхождении. Иногда Барти ловил на себе её взгляд — быстрый, осторожный, брошенный украдкой через Большой зал или во время матча, — и не знал, что с этим делать.
Однажды, тайно, через домовиков, он передал девушке пакет со сладостями — услышал, как та обмолвилась о своей любви к сладкому в разговоре с подругами, и запомнил, сам не зная зачем, — а также украшение: тонкий браслет из янтарных камней, отливающий на солнце точно таким же тёплым, золотисто-медовым светом, каким отливали её рыжие волосы.
Forwarded from ||♱♱𝕭𝖆𝖗𝖙𝖞 𝕮𝖗𝖔𝖚𝖈𝖍 𝕵𝖗 ♱♱ ||𝕭𝕶𝕵
Барти Крауч-младший это:
🤍Тот самый друг, который на первый взгляд кажется тихим ботаником, а после в три часа ночи внезапно предлагает тебе такое, от чего даже самый заядлый тусовщик покрутит пальцем у виска.
🤩Громкие и бесконечные разговоры обо всём, либо глубокое, задумчивое молчание.
🤍Верность. Своим идеям, своему делу, а также людям, которым он всё же позволил находиться с собой рядом.
🤩Сарказм как язык любви.
Если Барти вас подкалывает — это хороший знак. Если он вас игнорирует — повод задуматься.
🤍Постоянные рецензии на книги, фильмы и различные игры — ведь кто ещё может взять на себя роль столь мудрого критика?
🤩Идеально заточенный карандаш и ровный, почти каллиграфический почерк,которому позавидует даже самая аккуратная девушка.
🤍Толстовка, которая велика на два размера,в 90% случаев прежде принадлежащая Сириусу.
🤩Телефон, который всегда на беззвучном и практически полное отсутствие соцсетей.
Forwarded from ||♱♱𝕭𝖆𝖗𝖙𝖞 𝕮𝖗𝖔𝖚𝖈𝖍 𝕵𝖗 ♱♱ ||𝕭𝕶𝕵
