Он выбрал его не сразу — провёл битый час в ювелирной лавке в Хогсмиде, пересмотрел десятки безделушек, пока не наткнулся на эту, и понял: оно.
Он не мог дать себе объяснения, почему поступил так. Это не входило в план. Не имело никакого стратегического смысла. Не помогало образу Аластора Грюма, который никогда не стал бы баловать дочь подарками, переданными через эльфов. Возможно, это была доля человечности, доставшаяся ему от матери, — та самая, которую он считал давно похороненной. А возможно, что-то иное: безмолвная, неуклюжая попытка дать этой девочке то, чего сам был лишён. Не любовь — на неё он не был способен, — но хотя бы знак внимания.
После этого события девушка по-прежнему продолжала наблюдать за ним — всё так же издалека, всё так же украдкой, — не решаясь подойти, но браслет, часто выглядывающий из-под школьной мантии, она носила на правом запястье. Не снимала. Даже на тренировках по квиддичу — Барти проверял, всматриваясь в её руки с верхнего ряда трибун. И от этого зрелища внутри что-то странно сжималось, словно осколок льда, который вдруг начал таять.
Иногда Барти казалось, что девушка начинает о чём-то догадываться. Слишком уж пристальным становился её взгляд, слишком долгим, слишком задумчивым. Но он успокаивал себя и списывал всё на нервы и усталость от того, насколько сильно он вжился в чужую роль. Маска Грюма приросла к лицу почти намертво; он сам порой забывал, где заканчивается Аластор и начинается Барти. Но даже если Эйна понимала, что с отцом происходит что-то не то — что-то неуловимо изменилось в его повадках, голосе, взгляде, — она по-прежнему держалась в стороне, не раскрывая своих опасений и переживаний.
Их молчаливая игра в гляделки продолжалась до того самого дня,когда обман мужчины с треском был раскрыт.
Как только настоящего Аластора вызволили из сундука — бледного, осунувшегося, но живого, — Эйна появилась в кабинете одной из первых. Она вбежала, запыхавшаяся, с растрёпанными после тренировки волосами и браслетом, всё ещё поблёскивающим на запястье, и замерла на пороге, переводя взгляд с одного Грюма на другого. В её глазах плескалась буря эмоций: неверие, страх, облегчение и что-то ещё, чему Барти не мог подобрать названия. Она знала. С самого начала знала, что с отцом что-то не так, но молчала — то ли из осторожности, то ли из надежды, что ошибается.
Профессора уже суетились вокруг, оценивая состояние настоящего мракоборца и девушка поняла Поняла, что её секрет — их общая тайна — останется в этих стенах. Никто не узнает, что она — дочь Аластора. Никто не осудит. Никто не навредит.
Крауча, которого сразу же грозились доставить обратно в Азкабан — туда, откуда он когда-то выбрался чудом и чужой помощью, — уже держали под прицелом палочек. Наручники сковывали запястья, двое мракоборцев стояли по бокам, готовые в любой момент аппарировать с пленником. И в эти последние секунды Барти позволил себе лишь одно: посмотреть на неё. Вложить в этот взгляд всё, что не мог сказать словами.
Он смотрел на Эйну — больше не Грюм, больше не профессор, просто человек, измученный, разбитый, — и в этом взгляде читалось нечто, чего Крауч-младший никогда не испытывал прежде. Сожаление. Тихое, горькое, почти отцовское. Будто он извинялся перед ней за всё, что натворил: за обман, за вторжение в её жизнь, за дурацкие сладости и браслет, которые, возможно, подарили ей надежду, а теперь эту надежду отнимали. Он молил о её прощении — про себя, в глубине души, — даже несмотря на то, что они больше никогда не встретятся. Даже несмотря на то, что она, скорее всего, никогда не узнает, кто на самом деле стоял за лицом её отца все эти месяцы.
Post #457
3
Forwarded from ||♱♱𝕭𝖆𝖗𝖙𝖞 𝕮𝖗𝖔𝖚𝖈𝖍 𝕵𝖗 ♱♱ ||𝕭𝕶𝕵