Редкие сюжеты добиваются той же сакральной, безукоризненной славы, что добился – путём, фактически, плюща и распада, – роман Гюстава Флобера «Госпожа Бовари» (Madame Bovary, 1856), быть может, самая яркая история о «провинциальных нравах», когда-либо удостаивавшаяся бумаги. Впервые опубликованная сто семьдесят лет назад, она по-французски беззаботно пережила шторма эпох (скандалы, интриги, расследования), моды, комоды и всевечные культурные ревизии, чтобы, во-первых, не состариться, и, во-вторых, не дать забыть нам о силе гения, направляющего живое слово. Флобер оставил в наследство как минимум четыре великих текста, и один из них, кажется, ошеломляет нас до сих пор.

Флобер, как было сказано всеми и всюду, анатомичен, пристален, интерес к сородичу у него судебно-медицинский. Сапиенсы храпят, сопливят, недоумевают: камера приставлена близко, к ноздрям и фурункулам. Казалось бы, капли пота – чему дивиться? – но они напоминают о плоти, о простушке-физиологии. Мальчика, вскорости доктора, учат латыни «в свободные минуты между крещениями и погребениями», и вырастает он в добродушное, элементарное прямоходящее, но и у этого прямоходящего есть право на чувство. Шарль влюбляется и от любви становится чище, да вот только Эмма, грядущая Бовари, не подозревает, что та филия, о которой она читала у Ламартина, проверку жизнью не проходит.

О «Госпоже Бовари» рассказывает литературный критик Кирилл Ямщиков

Коллаж: Лика Сочкина / в коллаже использовано фото: Wikipedia

🖤 Telegram | VK | MAX