Позавчера, 21-го, умер Ливанов, большой художник; ну а мне повезло у него учиться в Полиграфе. Сам он впрочем был вовсе не полиграфовский а ВГИКовский (только сейчас понял что с Сахалтуевым, автором Врунгеля, они не только друзья но и однокурсники). В Ливанове была соответствующая киношная шикарность: с артистом Ливановым — который Шерлок Холмс и Карлсон — у Александра Андреевича был один голос на двоих (нет, они не родственники); Ливанов носил пижонский затёртый оверсайзный кожан; и наконец — непрерывно рисовал с непрерывно работающего телевизора. На втором курсе нашего спящего института Ливанов дал задание — купить на книжном развале самый дурной американский детектив какой возможен и нарисовать к нему картинки — потому как там и действие, и жест. Я нашёл потрепанную книжку Микки Спиллейна, РОКОВЫЕ БЛИЗНЕЦЫ, она меня перепахала; с тех пор по-настоящему радуюсь только нуарам, вестернам и джалло. Думаю Ливанов ценил жанровое. Вообще рисованию учил через жест: вот как например человек в кино выхватывает револьвер, это ужасно интересно. И вечное его это ободряющее — «вот тут кусочек хороший получился». Хороший кусочек всегда обнаруживался даже у самых бестолковых учеников.

«Литературность» в рисовании не переносил на дух, но его собственные литературные достижения были вполне выдающимися. «Мимо пушкинского дома я без шутки не хожу» — самый смешной в мире каламбур из ливановских записок и выписок (он их называл — погадки).

Научил рисовать огрызком карандаша с грифелем, сточенным до деревяшки и прочим финтам; ребятки с соседних курсов считали что это всё трюкачество и «ливановщина», да так и было; ну а поди плохо, особенно если результат лихой и шикарный? Дырки, блики, пропуски — всё не пустые для нас слова и всё про лихость рисовальщического жеста.

Ваня, вы зарываете свой талант в землю, так он повторял ещё. Дизайн меня тогда волновал сильнее рисования, это правда. Но книжке (Александр Ливанов. Спам Карабаса — фото самой книжки собственно выше, авторства Леонтьева), которую мы с Дашей сделали в 2013-м, радовался по-настоящему; кой-какие незарытые таланты за мной потом признал, получается. В другой своей книжке он трогательно признаётся, что вот круто было бы нарисовать обложку для Нью-Йоркера (вообще более прочих он конечно ценил Стейнберга). Эх, это и впрямь было бы для Ливанова подходящее дело!

Я совсем мало рисую теперь, но одно рисовальное умение осталось — пояснить идею нехитрым движением карандаша. Весьма ценное умение, приобретённое тогда.

Последнее время думаю несложную, однако же удивительную мне самому мысль: если вещи никак не назвать — то их и не существует. Про визуальность говорить очень трудно, мало слов и они корявые. Раньше я бы сказал что Ливанов научил меня видеть, но теперь вижу что научил скорее говорить; увязывать чувственный опыт — видения — со словами: увидеть и присвоить, так он повторял.