17.06.1961 — 02.01.2015

22 марта, 2014-го. Всей семьей мы отмечали в ресторане 55-летний юбилей папы. Под конец вечера музыканты объявили медленный танец. Мама с папой — вечный эталон семьи для меня — танцевали. Я подошла к ним, мы обнялись, и я заплакала. Навзрыд. Ни родители, ни гости, ни я сама так и не поняли, почему.

Через две недели, когда я была в самом фееричном путешествии по Танзании, за тысячи километров от привычной жизни в сердце человеческого рая, среди ночи я забеспокоилась и позвонила папе. Мама не писала sms уже три дня подряд, а такого не случалось последнее десятилетие.

Её госпитализировали: она жутко отекла, задыхалась и понадобилась срочная операция. Уже позже я узнала, что мама набирала мне ободряющие и жизнеутверждающие сообщения вплоть до прикоснувшегося к ней хирургического скальпеля, не допуская даже возможности меня огорчить.

В одну секунду счастливый безоблачный мир, созданный любящими родителями, в котором я жила без малого 29 лет, рухнул. В Москву я возвращалась другим человеком. Врачи поставили диагноз: рак легких, четвертая стадия.

То был страшный год — год, когда каждый новый день нёс за собой новую трагедию, новое физическое и психологическое испытание — для мамы, для нас. Пугающий своими оттенками грудной кашель сменялся то жуткой тишиной в комнате, где спала мама, то тихими и потому пронизывающими само сознание стонами. Опухоли и отеки на теле «перерастали» в ужасающую худобу, до костей, а жировые прослойки заменялись пролежнями, до мяса. Разговоры о будущих внуках и отдыхе на морях на следующий год сопровождались рвотой, отхаркиваниями, одышками.

Каждый новый день превращал улыбчивую маму, всегда находившуюся в постоянном движении, открытую миру и заряжающую энергией даже неодушевлённое в эпицентр боли. А нам каждый новый день благосклонно дарил возможность видеть, как из любимого и самого дорого человека уходит жизнь.

И ты абсолютно ничего не можешь с этим поделать, а главное — ты обязан быть рядом, потому что иное абсурдно. Никогда раньше я не задумывалась, сколько сакрального смысла несёт в себе принесённый стакан воды. Или салфетка, не важно. Любая просьба была спасительна для нас, любая просьба приближала конец для мамы.

Три курса радиологии, шесть курсов химиотерапии. Я так и не научилась видеть в этом лечении, которое традиционно оказывают онкологи пациентам и которое продлевало жизнь мамы, спасение. И вопрос гуманности этого лечения для меня остаётся открытым, потому что объяснения вроде «подержать ещё хоть немного за руку» по-прежнему кажутся мне эгоистичными.

Последние месяцы 2014-го мама не ходила, даже не могла двигаться, и не говорила. Точнее — говорила, но это был бессвязный набор звуков, сопровождавшийся тихими слезами, поэтому она предпочитала молчать. Её улыбка превратилась в гримасу смерти. И без того изнеможённое тело было изуродовано. Одеяло плохо прикрывало выступающие кости. На голове торжественно воцарилась победа онкологии над моей мамой — шишка размером с кулак.

Можно долго задавать вопросы к мирозданию, почему так произошло и почему у меня уже 8,5 лет нет мамы, зачем в этом мире существуют онкологические заболевания и почему они «приходят» к людям. Но всё это время, несмотря на угнетающее осознание, что мне больше никогда не придёт всегда казавшееся бессмысленным и неуместным бодрое sms от мамы и что я больше никогда наяву не услышу её голос, не поворчу на неё в трубку в ответ на порцию нравоучений, меня успокаивает и «окрыляет» примитивная в рациональности мысль: ей больше не больно.

/продолжение ниже/