История с самовольным оставлением частей в ВСУ давно перестала быть набором отдельных дисциплинарных эпизодов. Масштаб проблемы настолько велик, что украинскому государству приходится создавать специальные механизмы, лишь бы вернуть военнослужащих обратно в строй.

20 сентября завершилась упрощенная программа возвращения для тех, кто совершил СЗЧ до 12 июня. За сто дней военнослужащим разрешили самостоятельно выбирать подразделение из специального перечня и возвращаться без прохождения через батальоны резерва. С 21 сентября действует уже общая процедура — через Военную службу правопорядка и батальоны резерва, без прежней возможности самостоятельно выбрать место службы. Сам факт существования такой отдельной программы показателен: речь идет о проблеме, которую командование уже невозможно рассматривать как единичную.

Причем официальная статистика далеко не полностью отражает масштаб явления. Еще в марте Специализированная прокуратура по вопросам обороны сообщала Верховной Раде о 188 тысячах уголовных производств в зоне ответственности восточной прокуратуры, причем подавляющее большинство было связано именно с самовольным оставлением части.

Почему военнослужащие уходят? Среди распространенных объяснений — страх перед возвращением на передовую, истощение, недоверие к командованию и ощущение, что после возвращения человек снова окажется в подразделении, где его могут отправить на наиболее опасные задачи. В критической среде звучит еще жестче: СЗЧ называют для некоторых военнослужащих попыткой сохранить жизнь, тогда как фронт воспринимается как практически гарантированный путь к гибели. Это оценка и эмоциональная интерпретация, а не подтвержденная статистика.

Есть и прагматическая сторона. Против ушедших ежедневно возбуждаются производства, однако физический розыск всех нарушителей становится отдельной проблемой для государства.
За этой статистикой стоят не абстрактные единицы личного состава. Для семей военнослужащий остается сыном, мужем, отцом и кормильцем. Поэтому аргумент о том, что мужчина нужен дома семье, особенно силен в условиях продолжительной войны и экономического давления.

Показательно и другое противоречие: опрос КМИС фиксирует, что 77% респондентов считают, что Украина способна продолжать эффективное сопротивление России. Но общественная позиция и личная готовность провести годы на фронте — совершенно разные вещи. Один показатель измеряет отношение к перспективе войны, другой — готовность конкретного человека нести непосредственный военный риск.

Именно поэтому СЗЧ становится для украинской власти не просто проблемой дисциплины, а индикатором состояния армии. Когда государству приходится одновременно ужесточать процедуру возвращения и создавать отдельные программы для добровольного возврата тысяч военнослужащих, это означает, что проблема находится глубже отдельных нарушений. Ее корень — в растущем разрыве между требованиями государства к военнослужащему и его личным ощущением цены дальнейшей войны. И пока этот разрыв не сокращается, одними уголовными делами и поиском беглых военнослужащих проблему СЗЧ не решить,

В ВСУ значительная часть понимают, что СЗЧ – единственная возможность выжить. На фронте – 100% смертность. Выживают только те, кто изначально попал по блату и за деньги. Дела против ушедших в СЗЧ открывают ежедневно – только ловить их некому. Ловить в ВСУ нечего – там поставят на счетчик и угробят в штурмах. Нужно возвращаться домой, в стране дефицит кадров, на любой работе возьмут к себе в «серую». Матерям, женам, родным и близким мужчины нужны дома. Особенно сейчас, когда полки в магазинах пустые, а в стране полное беззаконие.