Позавчера, 6 сентября, не стало кота Томаса.

Я не знаю, сколько лет он прожил. В начале 2019, когда он перешел в наши с Соней руки из рук женщины, подобравшей его на улице, врач предположил, что, судя по зубам, ему около полутора лет. Перед его смертью нам сказали, что он мог быть и старше, просто зубы у него очень хорошие. Для его любимого занятия — рвать на мелкие кусочки бумагу и книги — зубы были необходимы. Еще он любил целовать нас в нос и иногда прикусывал его своими большими и острыми клыками.

Когда Томас перешел в наши с Соней руки, он был большой и чёрный, и подушечки на его лапах были потрескавшиеся от холода. В последний месяц, когда он стремительно умирал от редкой аденокарциномы поджелудочной железы, кожа на его лапах начала покрываться язвами, а шерсть облезать. Мне хочется видеть в этой детали какой-то символизм, знак репризы — он появился в моей жизни с потрескавшимися лапами и ушел из нее с потрескавшимися лапами, — но это было бы попыткой присвоить его судьбу себе. Я не узнала и никогда не узнаю, какой была его жизнь в первые полтора (два? три?) года, сколько бы я ни мучалась, пытаясь представить, каким он был котенком и как его называли его первые люди. Я не была с ним последний год — когда мне пришлось бежать из страны, он остался с Аней и Искандером. Я не знаю, о чем он думал, что ему снилось, что он хотел сказать, а о чем молчал в те годы, когда он был моим самым близким живым существом — он оставался непреодолимо далеким, непонятным, и я любила его таким.

В 2019 году я решила пойти в магистратуру на философский факультет. Томас научил меня тому, что философские категории — тождество и различие, знание и незнание, язык, тело, отношение, человеческое и животное, жизнь и смерть — могут разворачиваться в непосредственном повседневном опыте, захватывать, тревожить, приводить в восторг. Как возможно, что мы с ним сосуществуем, хотя принадлежим к разным мирам и видам? Мы понимаем друг друга, или это какое-то особое непонимание? Что это за связь? Что он такое, и что такое рядом с ним я? Я начала читать все, что могла найти под рубрикой «философия животных». В какой-то момент мне попалась книга Оксаны Тимофеевой «История животных», и я поняла, что я хочу учиться у этого человека. Так благодаря Томасу я поступила в Европейский университет.

Оксана говорит, что душа — это другой. Томас был моей душой. Не только моей, потому что душа никому не принадлежит — все, кто знали этого кота, любили его, его ласковое и доброе сердце, его мощную индивидуальность. Этот кот, эта маленькая жизнь, был абсолютно сингулярным, единственным и непобедимым в своей единственности. Все его существование было неповторимым жестом, — повадки и колебания настроения, голос и позы, любовь отталкиваться лапами от одного и того же участка стены в коридоре, реакция рычать на фейерверки, привычка пить воду из стакана, встав на задние лапы, то, как он возмущенно кричал, когда я смеялась над его каким-нибудь нелепым падением.

Публично и всерьез говорить об этой сингулярной жизни кажется чем-то глупым с точки зрения большого мира и его серьезных проблем — а политическая экономия и психоанализ всегда готовы нам напомнить об исторической обусловленности института содержания домашних животных и об эдипализации, которой городской житель подвергает своих кошечку, собачку и хомячка. Все это, конечно, по-своему правда. Но среди многих вещей, которым меня научил Томас, одна из главных — это доверие и любовь к малому, к тому, что принципиально выпадает из картины любого взгляда «сверху». Он научил меня, что точка зрения «сверху» — не единственная, что, более того, точка зрения малого, сингулярного, одного обладает неприсваиваемой истиной, мощью и красотой.