«Слово «Бог» звучит иначе под сводами готических соборов и в монастырских дворах Маульбронна и Санкт-Галлена, чем в базиликах Сирии и храмах республиканского Рима.

В лесоподобности соборов, в могучем подъёме среднего нефа над продольными в противоположность плоскому перекрытию базилики, в превращении колонн, водружённых в пространстве с помощью базы и капители как довлеющие себе отдельные вещи, в столбы и связки столбов, которые растут из пола и разветвления и линии которых дробятся и переплетаются в бесконечности над замком свода, в то время как через гигантские окна, растворившие стены, в пространство изливается неопределённый свет, — во всём этом лежит архитектоническое осуществление мирочувствования, обретшего свой исконный символ в высокоствольном лесе северных равнин.

Притом в лиственном лесе с таинственным лабиринтом ветвей и шелестом вечно двигающихся лиственных масс над головой созерцателя, высоко над землёй, от которой вершина силится освободиться посредством ствола.

Вспомним ещё раз о романской орнаментике и её глубокой связи с духом лесов. Бесконечный, одинокий, сумеречный лес навсегда остался тайным тоскливым взысканием всех форм западного зодчества. Оттого с ослаблением энергии формы стиля, как в поздней готике, так и в завершающемся барокко, сдержанный абстрактный язык линий снова прямо растворяется в натуралистической кроне, вьющихся растениях, ветвях и листьях.

Кипарис и пиния производят телесное, евклидовское впечатление; они никогда не смогли бы стать символами бесконечного пространства.

Дуб, бук и липа с обманчивыми световыми пятнами в их затенённых пространствах кажутся бесплотными, безграничными, призрачными. Ствол кипариса в ясном столбе хвойной массы находит полное завершение своей вертикальной тенденции; ствол дуба действует как неосуществлённое беспрестанное стремление вырваться за пределы вершины.

В ясене стремящимся ввысь ветвям как бы удаётся одержать победу над спаянностью кроны. В его облике есть что-то растворённое, видимость свободного расширения в пространстве, и, должно быть, именно оттого мировой ясень сделался символом северной мифологии.

Шелест леса, волшебства которого не ощутил ни один античный поэт и который вообще лежит по ту сторону возможностей аполлонического чувства природы, со своим таинственным вопрошанием об «откуда» и «куда», своим погружением мгновения в вечность находится в глубокой связи с судьбой, с чувством истории и длительности, с фаустовским меланхолично-заботливым устремлением души в бесконечно отдалённое будущее.

Оттого орган, глубокий и ясный шум которого наполняет наши церкви, звучание которого в противоположность ясному, пастозному тону античной лиры и флейты имеет в себе что-то безграничное и безмерное, стал органом западного богослужения…»

Друзья, вот вам и Закат Европы. Невероятно, красиво. Переходы образов и идей, пластика, граничащая с сумасшествием.

Вспомнил отрывок из книги Освальда Шпенглера в переводе Карена Свасьяна.

#фотоСтаса