Хроники путешествующей балерины

(Заметки на полях перед рассказом об уроках французского)

Вчера я на поезде приехал в Питер и остановился в отеле, который мне рекомендовал Колян. Тяжёлый, роскошный, отель-гроб — всё как мы любим, брат. С другой стороны, это дом строить — что гроб себе тесать, а отели для меня — это карнавал, праздник, фантазия, облачённая в бетон и штукатурку.

Утром, возвращаясь с завтрака, я тихо, как пума, взбежал по красным коврам лестниц, проскользил по длинным анфиладам комнат и очутился в номере. Окинув номер взглядом, убедился, что в моё отсутствие его прибрали, и решил облачиться в домашнее. Снял штаны — и тут кто-то открыл дверь моего номера.

Вы, наверное, и без меня на слух можете определить, что двери открывают всегда по-разному. Есть движения юркие, вкрадчивые, сопровождаемые стуком и паузой. Я не буду утомлять тебя, дорогой читатель, — все мы не раз оказывались с каждой из сторон двери: были просителем, другом, доставщиком пиццы, большим начальником, капризной императрицей, ребёнком, который ждёт возвращения родителей, стариком, которого обещали навестить. Так вот, в этот раз дверь открывал хозяин дома. А я, стоя посреди комнаты со штанами в руке, почувствовал себя любовником, которого застали врасплох, и теперь не знал, прыгнуть ли мне в шкаф, в окно или же спрятаться в ванной.

В дверь номера зашла горничная, она прошла несколько шагов, прежде чем поднять глаза. И вот тут замерла. Видимо, не только в своём воображении я двигался тихо, как пума, — или, быть может, она, убрав номер, не ожидала, что я так скоро вернусь. Вы знаете это смятение духа, когда уже сделали что-то совершенно неуместное и теперь понимаете, что сделанного, сказанного не вернуть. Она оказалась слишком далеко от двери номера и теперь в растерянности, словно ребёнок, с мольбой обратилась ко мне: «Я забыла у вас телефон в комнате во время уборки, он на вашем столике на зарядке у кровати».

Помимо носков и нижнего белья (хвала богам старым и новым), я был облачён в толстовку жёлтого цвета. Толстовка-солнце, мой любимый цвет, цвет солнца, золота, гноя, цвет одуванчиков, которые ещё не начали облетать, цвет весны, цвет безумия. Эту толстовку я купил в ковид, когда так не хватало солнца. Когда я выбирал её, моей первой ассоциацией был Гомер Симпсон — та серия, где он решил набрать вес, чтобы меньше работать. Толстовка — мини-юбка, балахон, кулисы театра.

Если отель — это маскарад и переодевание, то нужно соответствовать. На цыпочках я прошёлся к прикроватному столику, а от него в три прыжка (ох уж эти прыжки стареющих балерин) преодолел комнату.

— Вот ваше средство связи, мадмуазель, — сказал я, сделал — насколько позволяла толстовка-юбка — книксен и протянул ей телефон.

Её невероятное смущение и растерянность, такие явные в самом начале этого мимолётного визита, прошли — теперь она улыбалась. Улыбнулся и я, а потом засмеялся так, как смеюсь очень редко.

Этот нежданный визит прогнал демонов ночи, грустные мысли, сделал отель живым.​​​​​​​​​​​​​​​​