Пока читала про Энн Карсон и её путь, наткнулась на текст другого недавнего нобелевского лауреата — Ласло Краснахоркаи, и тоже про Грецию. Небольшой рассказ «На вершине Акрополя», сплетённый всего из трех предложений, растянутых на десять страниц, построен в узнаваемой, почти уже классической форме потока утомлённого сознания. Герой совершает свою одиссею от афинского аэропорта до Акрополя, а затем — к главной городской площади. Лестригонов и нимф на его пути нет, зато есть компания праздных афинян, которые отговаривают его от восхождения к Акрополю: известное, мол, дело, чего ты там забыл, скука смертная.
На протяжении всего пути у героя что-то болит, ему хочется пить, есть, не хочется платить двенадцать евро за билет, потому что грек-таксист уже успел взять с него больше денег, чем положено; кроме того, всю вторую половину рассказа ему слепит глаза солнце и сверкающий мрамор.
Текст показался мне безумно трогательным и ужасно правдивым, хотя конец у него безобразно предсказуемый; даже смерть не дается герою непосредственно, она ускользает, как и Акрополь, опосредованный нарративами, взрывами венецианцев, торговыми улицами, дорогими билетами и неурядицами межкультурной коммуникации. В конечном счёте речь идёт о самой возможности увидеть нечто в условиях, когда не можешь поверить собственным глазам и собственной памяти, реорганизующей события на свой причудливый лад.
«Акрополя во всей его реальности ему все равно нипочем не увидать, так как появился он здесь в неудачный день, в неудачное время появился на свет, вообще невесть зачем появился на свет, а стало быть, изначально все и пошло наперекосяк, ему бы следовало знать, чувствовать, что сегодня неподходящий день для каких бы то ни было начинаний, и следующий день тоже неподходящий, ибо нет у него больше дней впереди, как и не было их никогда, ибо нет и не было дня, когда он, в отличие от дня сегодняшнего, успешно мог бы взойти наверх по этому пути, хитроумно выложенному известняком...».
И я, конечно, вспомнила, как в последний день в Греции мы приехали смотреть на храм Посейдона на мысе Сунион, продуваемый всеми возможными ветрами; ветер был везде — в ушах, ногах, он приводил в движение воды Эгейского моря под храмом, и сама темно-синяя вода слепила так же, как героя рассказа Краснахоркаи слепил пентелийский мрамор; ужасно хотелось спать после последней веселой афинской ночи, я забыла солнечные очки, платье разлеталось во все стороны и приходилось думать о нем, а не о чуде греческой архитектуры — и храм мне показался каким-то маленьким, не таким, каким его на фоне заката представляли пользователи Google Maps («such an incredible piece of art»), нам сказали чуть спуститься вниз, к морю, чтобы посмотреть на то, что при большей благосклонности реки времен можно было бы назвать фундаментами домов тогдашних рыбаков, но не было никаких фундаментов — только трава, ветер и камни.