Я много себе представляла, каким и как увижу Акрополь в первый раз. Вообще-то его хорошо видно почти из любой центральной точки города, но мне хотелось разглядеть его еще с самолета, и каждый неразличимый с высоты сотни километров силуэт превращался в моем воображении в Акрополь. Словами Зигмунда Фрейда:
«Я не просто вспоминаю о том, что в ранние годы сомневался, увижу ли я Акрополь собственными глазами, а утверждаю, что тогда вообще не верил в реальность Акрополя. Как раз из этого результата искажения я делаю вывод о том, что та ситуация на Акрополе содержала элемент сомнения в реальности....»
Очертания Парфенона я увидела с южной стороны, когда поднималась к Панафинейскому стадиону, а непосредственно разглядела всю красоту через пару дней, когда влилась в туристическое полчище и искала место в тенечке, чтобы послушать про политические амбиции Перикла и меценатскую деятельность Герода Аттика. Я подумала: античный мир завораживает не тем, что он показывает заранее существующий порядок, что было бы слишком мраморно и авторитарно, а тем, что он призывает к постоянно возобновляемым усилиям по очерчиванию границ между человеческим и нечеловеческим, своим и чужим.
Над колоннадой Парфенона располагались метопы, мраморные плиты со сценами разных мифологических сражений. На каждой стороне был свой сюжет: на западной — битва греков с амазонками, на южной — лапифов с кентаврами, на северной — сцены взятия Трои, на восточной — сражение богов и гигантов.
Это легко считывается как варианты одной и той же победы порядка над хаосом: боги побеждают гигантов, греки — амазонок и кентавров. Однако сами рельефы не показывают эту победу как уже состоявшуюся, что видно в хорошо сохранившихся сценах кентавромахии — сражения с существами, которые сами по себе являют границу между звериным и человеческим. Началась битва не на варварских землях, а на свадьбе Пирифоя, там, где должны действовать законы пира, брака, гостеприимства. На одних метопах побеждают лапифы, на других — кентавры, где-то схватка всё ещё продолжается. Зритель знает исход мифа, но перед ним — не решённый исход, а вечное возвращение напряженной борьбы, напоминание о хрупкости того положения, где разумная часть все-таки одержала верх.
Порядок существует лишь постольку, поскольку его приходится устанавливать и защищать в том смысле, в каком Мамардашвили говорил о «постоянно, сызнова и сызнова возобновляющемся усилии» по возвращению интуиции той ритмичности, которая связана с пониманием бытия.
«This is an ongoing battle, — сказал многозначительно человек, стоящий рядом, — and we can never say that mind wins».
SI 
