…Они уехали на грохочущем своем звере – а я остался. Где? Этого я и сам не знал.
Голова моя лежала под водой. Правая нога – под корнями мертвой березы. Тело – в куче торфа у кромки леса, и ворон уже присматривался из ельника, и лисица принюхивалась из кустов.
Вторая душа моя чибисом металась над болотом – от ямы с водой к куче торфа, от кучи – к прежнему ложу под березовыми корнями. Но нигде больше не было ей приюта.
И бессилие. Такое же бессилие, как в тот день, когда стоял я на краю осеннего болота с Хозяином стад и Мужем Белой кобылы. Оно было хуже холода, которого теперь я чувствовать не мог.
Я уже привык быть хранителем. Уводить и указывать путь, топить и спасать. Помогать наливаться осенью клюкве, весной – дичи болотной выводить птенцов. Слушать пение волков по зимам, стон комаров и мошки – летом. Чувствовать, как корни трав и деревьев оплетают ложе мое, быть их основанием и опорой.
И вот я стал никем. Снова никем, как в тот день, когда Кундырь-эке, дедушка Бобр, самый старый из нас… Впрочем, что вспоминать: в тот день ни я, ни дедушка еще об этом не подозревали.
Дороги в Нижний, Верхний, даже Средний мир были для меня закрыты – или, быть может, это закрыты были глаза моей второй души, и я не видел этих дорог. Теперь я сам стал подобен тем Каменноруким – и многим, многим другим после них – кто кружил по этим болотам и не находил выхода. Я, сын леса и озера, внук и хранитель болота. Что может быть постыднее, что бесприютнее?
Одинокий журавль протянул над болотом, призывно крича – будто девичья труба из бересты пропела гортанно в майских веселых лесах. Я понял, что это третья душа моя, о которой я успел позабыть, указывает мне путь.
Но я не мог последовать за ней.
Пока – не мог.