КОСТЯНАЯ ФЛЕЙТА
(Прелюдия)

Когда зубастая рука схватила и выдернула меня с привычного ложа, вознеся высоко над майским болотом вместе с влажными комьями торфа и мхов – я почувствовал, что начинаю распадаться.
Правая нога моя так и осталась на ложе, между корней давно умершей березы – зубастая рука рванула так, что силы мертвых не хватило удержать меня всего. Шея моя попала между зубьев, череп запрокинулся назад, лопнула выдубленная болотом кожа – и покатились позвонки, и голова моя упала в яму с весенней водой, а сверху на нее свалился тяжелый ком торфа. Я услышал, как череп мягко сложился, будто рыбья ловушка из ивовых прутьев, когда в разлив наступит на нее копытом лось. Что ж, череп и так был с трещиной на затылке.
Вторая душа моя, оказавшись без дома, металась над болотом, будто вспугнутый с гнезда чибис.
Из оврага у леса поднимался белесый туман, будто первая душа моя, которой давно уже не было – с тех самых пор, как пришел я на край болота с Хозяином стад и Мужем Белой кобылы.
Третья душа моя где-то за лесом, у дальних озер, вскрикнула-пропела тревожно, гортанным голосом одинокого журавля.
А я и забыл, что она у меня еще есть.
Зубастая рука швырнула то, что от меня осталось, на первую весеннюю траву и звезды мать-и-мачехи вместе с торфом и мхами. Помятое курносое лицо смотрело на эту кучу округлившимися серыми глазами.
- Ё-ооооо….
Он добавил еще несколько слов – из тех, что терпеть не могут Живущие в лесу. А мне все равно – и не такое я с юности слышал от Каменноруких.
Впрочем, я и не смог бы сейчас его наказать.
- Петрович, гля… Че делать-то будем, а?
Второе лицо, еще помятее, с морщинами и щетиной, уставилось на кучу такими же серыми глазами. Но глаза эти не округлились – в них серой мышью металась мысль, будто ища выход из затопленной половодьем норки.
- Влипли мы с тобой, Васёк. Разборки тут были, похоже. Гля, мужик-то без головы.
- Откуда знаешь, что мужик?
- А что, баба голая? Бабу так далеко насильничать не повезут. А разборки – так запросто. Укокошили мужика, одежку с документами сожгли или там утопили, а самого в болоте зарыли – и концов не найдешь. Видал я уже такое, в девяностых. Бандюки под Шатурой вот так же напарничка пристрелили, труп в лес отвезли, бензином облили и подожгли. А мы с дружком и наткнулись. Как раз весеннюю охоту тогда открыли. Поохотились, гля…
- И че теперь? К ментам?
- И думать не моги! Нас с дружком и тогда затаскали – свидетели, то, се, а может, вы его сами того… А тут, сам понимаешь – еще эта дура железная. Спросят, че на торфянике делали. И не соврешь, по следам все понятно. Наворотили мы тут дай Боже. А за незаконный торф и присесть можно по нынешним временам.
- Так мы-то че, мы люди подневольные, куда сказали – туда поехали. Это ж Романна все, она хозяйка…
- Романна… Вот именно, что хозяйка. Она-то отмажется, у нее денег немеряно. А на нас с тобой все и повесят. И торф незаконный. И мертвяка заодно. Менты, они тоже – им план закрывать надо, за «висяк» по головке не гладят. В общем, так, Васёк – ничего мы с тобой не видали. Сейчас эту кучу проклятую ковшом подцеплю и возле леса свалю. Лисы с воронами быстро разберутся.
- Так, может, того… зарыть?
- Если зароем, а кто наткнется, и увидит, что зарывали – это ментам улика, лучше не придумаешь. Тут за убийство и сядем. Ты меня слухай, Петрович плохого не посоветует. Я в жизни всякого повидал. Свалим сейчас у леса, чуть торфом присыпем, чтобы в глаза не бросалось – и доказывай потом, что это мы, а не бандюки его сверху кинули… Да и доказывать нечего будет. Зверье, говорю, разберется. Весна сейчас, живность всякая так и кишит. Я ж охотник, я понимаю… Вон, гля, чибис-то как мельтешит – понимает, сколько хищников кругом, беспокоится. Ты погляди на птаху, погляди, отвлекись, Васёк. А я мигом, я счас. И валим отсюда, закончен наш рабочий день. Выпьем дома хорошенько, у меня припрятано. Ты, главное, молчи, молчи…