Когда состарятся слова От долгого труда, Мы канарейки от слона Не отличим тогда. Не будет смысла в слове "пруд", "Контора" и "спина", Когда от старости умрут Предметов имена.
Зачем пришли мы в этот мир, Недолгий, как трава, Где, отработав сотню миль, Кончаются слова? Мы произносим их в суде, Довольные весьма, И подвергаем их судьбе Минойского письма.
Когда мы произносим звук, Когда рисуем знак, Летит зерно из наших рук, И вырастает злак. Его мы в голоде слепом От всех невзгод храним. Но осень медленным серпом Уже ведет над ним.
Что отличает взрослый период от детства, как мне кажется, это повышенная чувствительность к озлобленности и раздражению вокруг каждый день. Взрослые люди, готовые испепелить тебя взглядом, если ты «помешал» им приложить пропуск к валидатору первыми. Люди, которые будут идти напролом и рта не откроют, чтобы попросить пройти, при этом обматерив тебя, просто потому что ты в том же помещении, что и они. Каждый день. В принципе перемещение в Москве — это квест не для тонкокожих…
только принеся домой кошку, я поняла, как тупо и больно осознавать, сколько в мире ещё страдания, болезни, жестокого обращения, голода и всего-всего. лицемерно, конечно, рассуждать об этом, не перестав есть мясо, да и в фокусе в основном кошки-собаки-птицы, но просто поражает, что все время кто-то мучается. единственное, что как-то объясняет всё это, думать в единицах в конкретный момент времени. когда я попыталась коряво сформулировать, объяснять это всё тут же перестало. то есть представлять, что у каждого была какая-то приемлемая жизнь до того, как страдание началось. ну вот как у меня сейчас. никто ведь не берется утверждать, что со мной в будущем не случится чего-то такого же ужасного.
Если, например, посреди дня напиться шампанского (обляпаттся соусом, потерять телефон, потом найти телефон, промокнуть под дождем, отменить два такси), а потом в половину десятого выйти на проспект мира в сторону розового заката, можно подумать, что пропустил где-то часов 12, и сейчас утро, и это всё рассвет нового дня
В последнее время начала замечать у себя дежавю — и это как-то неприятно, потому что ощущается как погрязание в болоте не то чтобы сильно адекватных воспоминаний (и было ли что вспоминать?). Когда вот ровно это же чувство ты уже чувствовал в той же обстановке, при тех же сказанных словах, но, возможно, никто этих слов не произносил и все это происходит впервые. Но, кажется, мне ближе мистический образ мышления, так что я вовсю купаюсь в этой жиже непроисходившего и непроизнесенного, догадываясь, что это не случайно.
Даже освоившись в Англии, поэтесса не переставала оглядываться на страну своих родителей. Теперь ее наследие само стало частью традиции, продолжая ряд чтимых ей авторов – Донна, Блейка, Китса, Дикинсон, Уитмана, Фроста.
Для меня не существует той тишины, что заглушила бы этот неравнодушный голос, и на склоне лет не потерявший желания вопрошать.
– пишет в предисловии Иван Алексеев, подготовивший перевод стихотворений.
«Литературный процесс очень тесен» — сказал мне Фома Акиньшин, продав кольцо с упоротым котом (я не планировала ничего покупать, но зачем-то раньше времени пришли отпускные) в магазине Пархоменко, куда я пришла на обсуждение «Мги» Даши Промч 🥰
Часто думаю о том, что слово «Москва» очень уж странно звучит. Что это такое вообще? В ней живут? Почему она на «М»? Разве не странно городу начинаться на «М»?
