Кадр из душераздирающего кино. Москва, час пик, последний вагон битком. У дверей стоит маленькая девочка, предположим, чувашка. Рюкзак спереди, наверное, чтоб не украли. В руках красное сердце - воздушный шар. На очередной станции двери открываются, поток людей хлынул из вагона, мужик с энергетиком и в наушниках задевает девочку, шар улетает вдоль перрона, теряется в толпе. Девочка молча машет руками. Бессердечные, сука, москвичи. Можно снимать одним дублем.
«Он с виду такой уверенный и ни в чем не сомневается? Так вот, вся его уверенность не стоит единого женского волоска. Напрасно он уверен, что жив, ведь он живет как мертвец. Вот и я с виду нищий и обездоленный. Но я уверен в себе и во всем, куда уверенней, чем он, я уверен, что жив и что скоро умру. Да, кроме этой уверенности, у меня ничего нет. Но по крайней мере этой истины у меня никто не отнимет. Как и меня у нее не отнять. Я прав и теперь и прежде, всегда был прав. Я жил вот так, а мог бы жить по-другому. Делал то и не делал этого. Поступил так, а не эдак. Ну и что? Как бы там ни было, а выходит — я всегда ждал вот этой минуты, этого рассвета, тут-то и подтвердится моя правота. Все — все равно, все не имеет значения, и я прекрасно знаю почему. И он тоже знает. На протяжении всей моей нелепой жизни, через еще не наступившие годы, из глубины будущего неслось мне навстречу сумрачное дуновение и равняло все на своем пути, и от этого все, что мне сулили и навязывали, становилось столь же призрачным, как те годы, что я прожил на самом деле. Чтó мне смерть других людей, любовь матери, чтó мне его Бог, другие пути, которые можно бы предпочесть в жизни, другие судьбы, которые можно избрать, — ведь мне предназначена одна-единственная судьба, мне и еще миллиардам избранных, всем, кто, как и он, называют себя моими братьями. Понятно ли ему, понятно ли наконец? Все люди на свете — избранные. Других не существует. Рано или поздно всех осудят и приговорят. И его тоже. Не все ли равно, если обвиненного в убийстве казнят за то, что он не плакал на похоронах матери?»
Я читаю книжки только потому, что по какой-то неясной и необъяснимой причине думаю, будто смогу вычитать из них свой состав, формулу существования заданного объекта (себя то есть) и, может, ещё нескольких интересующих меня объектов. И вот этот отрывок у Романа Михайлова чуть приблизил меня к этой цели.
Иду домой, за мной, по всей видимости, две женщины, разговаривают:
— Наташ, мне 48 лет! Почему я помню, как бухие подружки моей мамы сели на подаренные мне санки в детстве и сломали их к чертям? А потом я пыталась кататься и каждый раз падала. А мама им даже ничего не сказала. Наташа! Я устала это помнить!
Только что Борис Куприянов при покупке книжки Сонтаг строго спросил, есть ли мне 18. Борис… Ну в самом деле… мне настолько 18, что даже смеяться сил не осталось. Я буквально одна из причин, почему вы оклеиваете половину своей продукции. Разве что isbn-ы наизусть не знаю
Какая-то лень недели кроет, Замедляют заботы легкий миг,— Но сердце молится, сердце строит: Оно у нас плотник, не гробовщик. Веселый плотник сколотит терем. Светлый тес — не холодный гранит. Пускай нам кажется, что мы не верим: Оно за нас верит и нас хранит.
Оно все торопится, бьется под спудом, А мы — будто мертвые: без мыслей, без снов… Но вдруг проснемся пред собственным чудом: Ведь мы всё спали, а терем готов. Но что это, Боже? Не бьется ли тише? Со страхом к сердцу прижалась рука… Плотник, ведь ты не достроил крыши, Не посадил на нее конька!
В голове тысячи сценариев, диалогов, реакций, ответов на вопросы, которые никто не задавал, историй, предвкушений, чужих — ничьих воспоминаний… но нигде среди этого нет меня. кажется, власть здесь захвачена сновидениями да интерпретациями.
у меня почти не осталось слов. я вытягиваю руки и хочу коснуться ими чужого воздуха. есть мнение, будто он отличается от того, каким привыкла дышать я. это только воображение.
во мне всё как прежде. с той разницей, что теперь ничего не кажется новым. и мы не станем в очередной раз говорить о смерти. ничего, что напоминало бы о дефекте. ничего.
здесь пространство истории, геометки долженствования, расчерченные маршруты будущих сновидений: увиденное — изменяет как произнести легкость почему у тебя такие большие зимы?
всё такое бордовое, господи липкие отпечатки с изнаночной стороны обалдевших век лингвистическое землетрясение в ответ на замкнутую беспредельность
единственное, что постоянно стучит в голове - желание или даже потребность почувствовать счастье. не эфемерное и непонятное «стать счастливой», а почувствовать на мгновение и запомнить его
