Мой стыд всегда со мной – с момента рождения способности проживать это чувство и, похоже, до моего конца. Он со мной не как аномалия, не как поломка, которую нужно во что бы то ни стало исправить, а как переживание, возникающее в момент контакта с людьми. Там, где есть другие – там всегда есть и мой стыд, в потенциальной или же уже развернутой форме, выносимый или почти невозможный для проживания, когда как.

Он может быть в виде смущения и неловкости, говорящих о том, что тот, кто на меня сейчас смотрит, имеет для меня значение и я хочу нравиться ему или ей. В юности я вовсе цепенел от него, а моя речь, и без того не очень внятная, превращалась в полную кашу. Он всегда со мной, но с возрастом и опытом уже может превращаться в волнение, которое придает решимости.

Он может быть в виде ужаса-оцепенения, когда мне кажется, со мной разорвут эмоциональный контакт (или могут сделать это) из-за того, что со мной что-то не так или я сделал что-то позорное и несовместимое с отношениями с людьми. Он сопровождает меня и по сей день, смягчаясь и часто находя не столь тяжелые, как ранее, формы, когда мне было невозможно смотреть людям в глаза. Сейчас я могу поднимать голову, смотреть на людей, говорить с ними, признавать иногда, что у меня что-то не получилось, или что некоторые ошибки, сделанные мною, исправить нельзя, и их последствия – со мной и часть меня, часть моего опыта проживания человеческой жизни. Тот же путь в психотерапии – это, помимо прочего, путь позора, когда сначала стыдишься и позоришься как клиент, потом – как клиент и терапевт, еще позже – как клиент, терапевт и супервизор. И как тренер тоже. Упираюсь внезапно в границы своих возможностей в отношениях с людьми, а они почти всегда были и есть меньше, чем мне хотелось бы или чем я прямо от себя требую и жду. Недостаточно знаю, недостаточно чувствую и осознаю, чего-то не вижу в упор там, где другие – видят (вот в чем позор-то!). Весь мой стыд от провалов в работе, свидетелями которых были другие люди, от глупых слов и поступков, от обнаруживаемого перед собой и другими невежества или недостаточной «проработанности» (ох не люблю я это слово) – всё со мной, частично освоенное и превращенное в опыт, на который я уже могу опираться. А частично все равно лежит осадком, поднимающимся тогда, когда я снова шагаю куда-то ну совсем не туда. Радует только, что пореже – уж больно много уже исхожено путей позора и довольно много времени ушло на то, чтобы разглядывать свои тени. А ведь еще много других «поводов» постыдиться, не только как профессионалу – как мужчине, мужу, отцу, другу, гражданину…

Еще стыд бывает в сочетании с одиночеством, когда я что-то сказал или что-то сделал - а на меня никто вообще не обратил внимание, в ответ – только молчание. Не нужно никакого прямого стыжения в виде «что ты за невыносимый тип», достаточно тишины. Эта форма стыда «нашептывает» мне о том, что я сказал или сделал нечто ужасно несуразное, и это понимают все вокруг, кроме меня (оттого и молчат – всем всё понятно, кроме меня, но никто ничего объяснят не будет). Сам факт молчания в ответ на мой сигнал миру или человеку – уже часто отправная точка для такого стыда. И этот стыд тоже остается со мной, возникая иногда в самых неожиданных ситуациях.

Стыд - неотъемлемая часть того, что я тянусь к людям, нуждаюсь в общении и принятии, и одновременно всем своим существом ощущаю, что этот контакт не безусловен и возможен не со всеми. Что далеко не всякое мое самовыражение будет встречено одобрением и любовью, я могу быть высмеян, осужден, не понят или просто не замечен, то есть мой контакт с окружающим меня морем людских отношений может быть оборван, и я зависну в невесомости стыда и одиночества.

И вопрос нередко только в том, чего во мне больше – тяги к тому, чтобы рискнуть выразить себя и найти «своих», или же ужаса перед тем, что я буду признан неуместным и не подходящим, и меня навсегда (именно так ощущается токсичный стыд) «отключат» от этого поля отношений. А сам стыд был и пребудет с нами вовеки.

Поэтому мои попытки избежать стыда были и будут провальны. Будь то обесценивание (мы не будем стыдиться перед теми, кто для нас – никто) или попытки сохранять красивую мину при плохой игре (и это как раз выглядит со стороны довольно постыдно – гораздо хуже честного признания, что у меня что-то не получилось, даже если я сто раз профессионал или у меня должно быть уже много-много опыта в чем-либо). Или еще худший вариант – вообще не соваться туда, где я не уверен в своей неотразимости/безупречности/идеальности (нужное подчеркнуть). Моя витальность цепенеет и дохнет от бегства в очень жесткие требования, каким я должен быть, чтобы со мной сохраняли связь.

Чему я всю жизнь учусь? Не разрывать контакт с самим собой, когда мне кажется, что я что-то сделал «не так». Не отворачиваться, позволять себе чувствовать этот стыд – эхо моей детской оставленности со своим несовершенством – и другие чувства, которые «заморожены» этим стыдом, включая самосострадание. И конечно же – обнаруживать раз за разом, что отвержение, проецируемое мною на других, далеко не всегда – реальность. И тогда становится возможным не разрывать контакт с теми, перед кем переживаешь стыд (и неважно, реальный повод или мнимый, что бывает чаще). Я уже как-то цитировал эти слова Пауля Тиллиха, и не откажусь от удовольствия сделать это еще раз: "примиритесь с тем, что с вами мирятся, несмотря на то, что с вами примириться нельзя" (П.Тиллих). Вот эти люди – и есть «свои»