Итак, обсуждаемый рассказ:

«...Старик рассказывал интересно.

„В этой долгой жизни я видел многое, чему иной раз поверить трудно. Похоже на страшную сказку. Ма кона! Я всегда говорил и буду говорить, пока жив, что Советская власть — больше чем воздух для человека. Вот слушай.

Я на себе испытал унизительную постыдную дикость старых осетинских обычаев. Мне было всего шесть-семь лет, а сестре моей — три года, когда наш отец погиб во время обвала в горах. Родственники нашей матери были богатые люди, у них было двадцать четыре пары волов, восемьдесят дойных коров и без счету овец. Но жадность слишком глубоко въелась им в душу и убила в них человечность.

После гибели отца они приютили нас, — но привели не в дом, а в сарай, и мы трое жили там, хотя моя мать приходилась хозяину родной дочерью. Она пошла против воли отца.

„Выходи замуж, детей отдадим в работники...“ Этого мало. Из той же жадности дед решил снова продать мою маму замуж. Она рвала на себе волосы, умоляла отца не разлучать ее с детьми... Сколько лет прошло, а до сих пор звенит у меня в ушах ее надрывающий душу плач...

„Отец, я буду работать на тебя, как батрачка, днем и ночью, только не разлучай меня с детьми! Урусби уже может пасти телят, через год-два стадо возьмет... Прошу, умоляю тебя ради аллаха, пойми ты мое сердце, сердце матери! Не хорони меня живой, не надевай хомут страданий на моих детей! Прошу и умоляю: не выдавай меня замуж. Ведь даже адат запрещает выдавать замуж женщину, когда она еще в трауре, когда и года не прошло после смерти мужа... А ты знаешь, какой жестокой смертью умер мой муж... Тело его не найдено, оно завалено огромными каменными глыбами после горного обвала. Тело его еще не предано земле... Отец, опомнись, что ты делаешь!..“

Дед ударил маму хлыстом и велел готовиться „к новой жизни“. Свадьба матери скорее напоминала поминки. Глядя на нас, почти все плакали, осуждая жестокость деда.

Как полагается по адату, мать увели в отдельную комнату, где уже был приготовлен ее свадебный наряд. Но вместо того, чтобы переодеваться, она все ласкала нас, целовала и плакала, словно шла на смерть... Ты увидишь, так оно и было. Сердце настоящей матери — вещун...

Глаза ее, все её прелестное восточное лицо распухло и покраснело от слез. После смерти мужа у мамы исчезла приветливая улыбка, которая дарила всем радость... Когда пришли одевать ее в свадебный наряд, мама, обняв нас, лишилась сознания.

Воспользовавшись этим, дед велел отвести нас к соседям. Мы плакали, кричали, звали маму... Когда ее вывели и посадили в бричку, чтобы везти в дом нового мужа, сестричка моя Замира вырвалась из рук, державших ее, и так вцепилась своими маленькими ручками в бричку, что невозможно было ее оторвать.

Я закрыл ворота, не выпуская бричку, в которую посадили маму, чтобы увезти ее. Гармонист играет, почти все пьяны, кто смеется, кто плачет... Дед произнес последний напутственный тост „касары Уастырджи“, бричка тронулась, Замира повисла на ней и только кричит: „Отдайте мою маму, отдайте мою маму!“

Страшно закричала мать... Кучер сильно ударил мою сестру по пальчикам, она упала... А к вечеру умерла моя маленькая сестра. Единственная моя радость в жизни.

Я не отходил от нее, хотя дед строго-настрого велел меня увести. Но я сказал: „Если не дадите сидеть около сестры, я прыгну с обрыва!“ И он смирился. Но запретил сообщать матери о случившемся.

Утром рано пришли и сказали, что на рассвете скончалась моя мать. Так я остался один среди многочисленных родственников матери. Маму и Замиру похоронили в одной могиле. До сих пор она покоится на эльхотовском кладбище.

А меня дед решил отдать в батраки. Так попал я в работники к богатому и жестокому Бордзи Урусову. Среди батраков был один русский. Он-то и научил меня читать и писать».