@derDigorer пишет в личке:

«Всё, о чем мы на самом деле в наших реалиях можем говорить, — это хотя бы гипотетически спасти язык в селе и в определенных городских кругах. Для этого нужны инструменты, чтобы хотя бы замотивированным и дисциплинированным осетинам было возможно изучать и развивать свой язык.

О спасении языка в общей массе в наших реалиях и речи быть не может. Немцы, русские и прочие говорят на своих языках не потому что себя заставляют это делать, а потому что это единственный инструмент коммуникации. У нас такого не будет, а у наших детей и внуков будет, скорее всего, ещё хуже.

Я к чему: даже эти инструменты изучения языка на сегодняшний день, к сожалению, хромают, очень мягко говоря. Надеюсь, это будет меняться. Т.е. если я, сидя у себя дома, захочу изучить условный „испанский“, с которым я вообще не имею соприкосновения, то мне это будет куда проще сделать, чем если я захочу изучить осетинский, даже будучи его носителем».

Ну, собственно, я всегда говорю о том, что язык — это инструмент коммуникации. Осетинский — хороший язык для бытовой коммуникации, но сложные, современные темы обсудить на нём трудно. Когда говорят о сохранении/возрождении языка, как правило, речь идет о языке как о самоценности. Да, отчасти это так, но это путь к тому, что говорить на нём будут лишь языковые активисты. Нам надо вернуться терминотворчеству, дабы осетинский мог быть инструментом коммуникации в самых разных сферах. Сохранение языка через расширение его функциональности — единственный путь к настоящему возрождению.