На примере Бестауты мы наблюдаем своеобразную эволюцию грузинского дискурса — дрейф от тотального антагонизма к «осетинству» до выборочного включения отдельных осетин в культурный «пантеон». Ранее я уже писал (1,2) об этом на примере Коста, по отношению к которому Бестауты выступает своего рода «двойником» — оба для нового дискурса приемлемны, ведь ни тот, ни другой не застали моментов «исторических разрывов» своих эпох. Более того, их сходство граничит с мистикой: Коста не дожил 11 лет до начала Гражданской войны, а Бестауты — 11 лет до грузино-осетинского противостояния (которое, в сущности, тоже было формой гражданской войны в существовавшем еще тогда СССР. На начальном этапе уж точно).