Давеча провёл эксперимент, который собирался провернуть последние года два. Помолчать. Целый день. Не выдавить из себя ни слова, ни звука. И вот наконец обстоятельства сошлись: лес, Ладога и я — маленький и никчёмный, молчащий. Словно чуждый этим лесам, берегам и скалам неместный божок, каким-то ветром занесённый на эту хтоническую территорию и теперь не очень понимающий, что ему здесь делать.

Молчал я, значит, думал думы разные, которые последние месяцы дёргали меня за вымя, и вдруг набрёл на одну, совершенно к моим бедам не относящуюся. Всё-таки местному жителю не пристало быть полноценным христианином. Не выйдет. Тут слишком много следов другого. Не потустороннего даже — здешнего. Тайного, но совершенно конкретного. Будто что-то изучает тебя из зубатой чащи. Смотрит. Проверяет. Иногда испытывает, иногда, кажется, просто издевается. И местные ведь знают. Видят. Соседствуют. Подкармливают. А потом идут в церковь, крестятся на красный угол — и ничего, живут.

Вот и думай, как всё это женится: хлебные мякиши, ленточки возле каких-нибудь идолов, коряво высеченных из пня, и тут же неподалёку церквушка. Крест, колокол, Христос. А за церковью снова лес, и там опять кто-то есть.

В самый разгар этих раздумий ко мне на берег пришла кошка. Будто чуя, что за дрянь роится у меня в голове, села рядом. Минуту или две мы молча смотрели на эту сумеречную горизонтальную даль. Потом кошка повернулась ко мне и выдавила пугающе конкретное:

— Мя.

— Мя. — многозначительно ответил я.

Посмотрели друг на друга и разошлись. Будто оба поняли что-то такое, чего нашему уму всё равно не вынести.