Самая тревожная ночь была вторая, 20 августа. В первую был энтузиазм и народный подъем, жгли костры, пели песни, угощали сигаретами и пирожками танкистов, перешедших на сторону народа. А во вторую ночь воцарилась неопределенность, и с ней пришли новости о прибытии в Москву десантников Псковской дивизии, которые приземлились в Кубинке и колонной на "Уралах" выдвинулись в сторону столицы с задачей очистить площадь у Белого дома.

Около 2 часов ночи прошел клич: нужны мужчины-добровольцы в передовое оцепление. Я вызвался и пошел с еще тремя-четырьмя десятками людей, в основном мужиками среднего возраста, потом сзади подошли еще. Мы встали тремя цепями поперек Новоарбатского моста с другой стороны реки, у гостиницы "Украина", сцепились локтями. Мы вглядывались в безупречную перспективу пустого Кутузовского проспекта, обставленного сталинскими домами-сундуками, в сторону Дорогомиловского тоннеля, откуда, по нашим расчетам, должны были появиться "Уралы" с десантниками. Было зябко, от реки поднимался туман, меня колотила дрожь -- от холода и от нервного напряжения этого момента. Появились неуместные возвышенные мысли: что я стою здесь, на моем родном Кутузовском, где мне знаком каждый дом и двор, каждая телефонная будка, из которых я названивал своей первой любви, что в двух шагах, прямо за Домом игрушки, моя первая школа №5, а выше по проспекту -- моя вторая и главная школа №27, что я прожил здесь 24 года и теперь оказался на этом мосту, готовый умереть, но как говорил почти 500 лет назад один немец, Hier stehe ich und kann nicht anders.

И в это момент откуда-то появились неприметные мальчишки, которые принялись раздавать нам бутылки с какой-то жидкостью, возможно, коктейли Молотова. Бутылок было мало, не на всех, но я схватил одну, и странным образом, она меня успокоила, придала смысл. Я знал, что теперь, если суждено погибнуть, то я умру не просто во имя морального долга, но с оружием в руках, как воин, и эта мысль согревала. Но у организаторов этой цепи была, видимо, все же другая концепция -- сопротивление без оружия, и бутылки у нас вскоре отобрали.

А потом стало светать, туман рассеялся, "Уралы" так и не появились, и стало ясно, что мы победили, перестояли. Позже я узнал, что генерал Лебедь ночью остановил дивизию у МКАДа, возле мотеля "Можайский", но в тот момент казалось, что это мы своей решимостью переломили ход событий. Потом прошли новости, что путчисты полетели к Горбачеву в Форос, и я помчался на машине во Внуково (сам не знаю зачем, они же улетели), потом танки двинулись обратно из Москвы и начались народные гуляния, потом я участвовал в сносе памятника Дзержинскому на Лубянке, но это все были последствия того главного, что произошло в ту ночь с 20 на 21 августа у Белого Дома и на Новоарбатском мосту. И пускай настоящая революция так и не состоялась, была продана, предана, заболтана, у меня произошла своя, внутренняя, революция, и через связь с этим местом осознал свою связь с большой историей. И еще я запомнил надежное ощущение бутылки с коктейлем Молотова в ладони -- образно говоря, она по-прежнему у меня в руке.