Каховское водохранилище, которое перестало существовать после подрыва плотины российскими войсками в 2023 году, стало лакуной в геометрии современной войны, пространством, куда не проникает ни оптика спутников, ни сигнал FPV-дрона. Репортаж Карлотты Галл для The New York Times фиксирует печальную картину происходящего.
Война уже давно превратилась в гонку высокотехнологичных ВПК — российского и американско-европейского, которая ведется в том числе в космосе. Эффективность как наступления, так и обороны все больше зависит от спутниковой разведки и орбитальных систем наведения. Кому-то такая трансфорация может напомнить классику киберпанка — мир наблюдения и тотального контроля за каждым квадратным метром земной поверхности. Насилие здесь опосредованно дистанцией и интерфейсами компьютерных экранов.
В то же время, в полупроходимых зарослях тростника и ивы выросших на месте бывшего водохранилища этот механизм дает сбой. Дроны здесь бессильны, потому что оптический сигнал теряется в биомассе. Война спускается на микроуровень: группы солдат по два–четыре человека днями и даже неделями блуждают по зарослям без минимальных ориентиров и связи. Они натыкаются на такие же микрогруппы противника и вступают в ближний огневой бой.
Один из командиров «Братства» проводит параллели с тропой Хо Ши Мина — логистическим маршрутом Северного Вьетнама для переброски войск и вооружений под пологом джунглей. Так географические и логистические паттерны войн прошлого сохраняются и видоизменяются в войне «нового типа».
Технологическая надстройка не отменяет материальной базы — она вытесняет ее на периферию, в непроницаемые для технологий лакуны. Так возникает пространство архаичного насилия.
Дмитрий Райдер в статье «Энергия разрушения: климатический кризис и российско-украинская война» показывал, как климат и война входят в диалектическое отношение, усиливая друг друга. Взрыв Каховской ГЭС был не просто военным преступлением и экологической катастрофой, но актом трансформации ландшафта, создавшим новое поле боя. Так разрушение экосистемы задает условия самого конфликта.
В этих зарослях пиар-лоск военных подрядчиков меркнет перед реалиями войны. Вместо геймифицированных FPV-кадров уничтожения противника, мы видим истощенных бессонными ночами, сонмами насекомых и голодом людей, которые три дня не могут найти своего же бойца, а затем, наткнувшись на двух курящих в кустах солдат, убивают одного и уговаривают другого вставить обратно чеку гранаты.
Командир подразделения, посещая пленных, спрашивает:
«Столько людей посылают в бой, и они умирают, и умирают, и умирают. Зачем?»
Риторический вопрос, адресованный не только пленным.
