Семейный вопрос

Как опыт инцеста может влиять на отношения во взрослом возрасте

⚠️ В этом тексте мы говорим об инцесте и сексуализированном насилии в детстве. Пожалуйста, позаботьтесь о себе и ориентируйтесь на своё состояние.

Когда сексуализированное насилие происходит внутри семьи, ребёнок получает этот опыт рядом с человеком, которому он должен был бы доверять и на которого должен был бы опираться. Поэтому спустя годы последствия могут касаться не только воспоминаний о произошедшем, но и того, как человек вообще переживает близость.

Одна из самых сложных тем здесь – границы. Чтобы сказать партнёру «мне не приятно», «я этого не хочу» или «давай остановимся», нужно сначала самому чувствовать собственное желание и понимать, где заканчивается твоё «да».

Если в детстве взрослый решал, когда ребёнка можно трогать, имел доступ к его телу и личной жизни, а отказ можно было проигнорировать, во взрослых отношениях человеку бывает сложно различать свои желания и желания другого. Например, он соглашается на секс, хотя сам его сейчас не хочет, потому что расстроить партнёра кажется страшнее, чем потерпеть собственный дискомфорт.

Возможна и другая реакция: человек очень внимательно охраняет личное пространство, тяжело переносит вопросы, контроль или сильную зависимость от партнёра. Само ощущение «я слишком сильно к тебе привязался» может пугать, потому что когда-то именно близкий человек оказался тем, кто причинил вред. Исследования действительно находят связь между сексуализированным насилием в детстве и трудностями с доверием и близостью⁠. В паре это может превращаться в болезненный круг: один партнёр чувствует дистанцию и пытается приблизиться, второй ощущает давление и отстраняется ещё сильнее.

С сексом тоже нет одного сценария. У человека могут появляться сложности с возбуждением и удовольствием, неприятные реакции на отдельные прикосновения, желание замереть или скорее закончить происходящее. У другого, наоборот, секс становится способом убедиться, что его любят, удержать отношения или почувствовать контроль над собственным телом. Исследования сексуального функционирования⁠ показывают, что такие трудности действительно встречаются чаще после сексуализированного насилия в детстве.

Ещё одна тяжёлая часть такого опыта – стыд. Ребёнок может годами жить с мыслями «со мной что-то не так», «я сам это допустил», «моё тело какое-то неправильное». Связь пережитого сексуального насилия со стыдом⁠ хорошо описана в исследованиях. И тогда даже рядом с бережным партнёром может быть трудно показывать тело, говорить о своих желаниях, просить о чём-то в сексе или просто позволять себе получать удовольствие.

Похожие сложности могут появляться и там, где прямого сексуального насилия не было, но родитель постоянно нарушал границы ребёнка: делал его своим главным эмоциональным собеседником, рассказывал подробности взрослой жизни, ревновал к его партнёрам, требовал выбирать семью или переживал отделение ребёнка как предательство.

Во взрослой паре это может выглядеть так: человек уже строит собственную жизнь, но любое решение всё равно принимает с оглядкой на реакцию родителя, а попытка партнёра поставить границу воспринимается как требование «выбрать между вами».

Поэтому последствия инцеста могут проявляться в очень разных местах: в сексе, доверии, способности говорить «нет», в страхе зависимости, в ощущении собственного тела и в праве иметь отдельную от другого человека жизнь. И, пожалуй, один из самых важных вопросов здесь звучит так: могу ли я оставаться близким с другим человеком и при этом всё ещё принадлежать самому себе?

(С) Аделия Валеева - системный семейный психотерапевт

Бесплатный мастер-класс «Моя команда поддержки»

27 сентября в 20:00

Эта неделя у нас получается непростой. Мы говорим об инцесте, нарушении границ, семейном молчании и о том, что может оставаться с человеком после такого опыта уже во взрослой жизни.

Поэтому завершить её хочется очень бережно, не ещё одним разбором, а практикой, где можно будет немного сместить внимание в сторону поддержки, защиты и тех отношений, в которых когда-то было спокойно, надёжно или просто хорошо.

Вести встречу будет психолог нашего центра, системный семейный психотерапевт Аделия Валеева.

И отдельно хочется сказать: приходить можно совершенно всем, независимо от вашего личного опыта и от того, насколько тема этой недели касается вас напрямую. Эта практика не требует какого-то определённого прошлого или готовности говорить о нём.

Вам не нужно будет рассказывать о своём личном опыте, объяснять свой выбор или делиться чем-то, к чему вы не готовы. В обсуждении можно участвовать настолько, насколько вам комфортно: можно что-то сказать, можно просто послушать и оставить часть этой работы только для себя.

27 сентября, 20:00
Участие бесплатное.

Нужно только заранее записаться у администратора @SemeiniyVopros

* количество мест на мастер-классе ограничено 🤍

Часть 2 (про семью Синди Кроуфорд)

Есть здесь и ещё одна важная вещь. Когда серьёзная проблема остаётся в семье годами, вокруг неё постепенно складывается определённый порядок отношений. Один быстрее замечает ухудшение и начинает тревожиться, другой включается в решение, кто-то поддерживает остальных, а кто-то сохраняет устойчивость и старается не добавлять собственных сложностей.

Формально все просто реагируют на реальную ситуацию, но после сотен повторений эти реакции становятся частью устройства семьи.

Именно поэтому в системной семейной терапии существует не самый очевидный вопрос: что изменилось бы между всеми этими людьми, если бы проблема исчезла?

Он звучит странно, потому что очевидно же– семья хочет избавления от зависимости. Речь здесь не о скрытой выгоде от болезни. Просто за годы человек, который контролировал, привыкает контролировать; тот, кто спасал, занимает место спасателя; тот, кто держал остальных, становится семейной опорой. А тот, с кем всегда было легко, настолько привыкает не требовать лишнего внимания, что исчезновение исходной проблемы само по себе не меняет его позицию.

В этом история зависимого сиблинга отличается от того, о чём мы говорили на неделе ВДА. Когда зависим родитель, ребёнок приспосабливается к взрослому, от которого сам зависит и который должен был бы обеспечивать ему устойчивость. Когда зависимость есть у брата или сестры, родители могут оставаться тёплыми, включёнными и надёжными, но семейный ресурс всё равно распределяется иначе, потому что один из детей объективно требует значительно больше внимания, тревоги и участия.

Поэтому мне и кажется такой показательной короткая формулировка Кайи – the easy one. Она ничего не объясняет о причинах зависимости её брата и не даёт нам права делать большие выводы о семье Кроуфорд — Гербер. Но она хорошо показывает, как большая проблема одного человека постепенно становится контекстом, внутри которого остальные выстраивают собственные способы быть в семье.

И иногда то, что спустя годы кажется просто таким вот характером, начиналось как очень разумный способ занять своё место в системе и выжить в ней.

Как в семье появляется ребёнок, за которого можно не беспокоиться: «она у нас такая самостоятельная, с ней так легко»

Внеплановый пост

Совсем недавно у нас была неделя про ВДА, и тогда мы много говорили о том, как зависимость родителя меняет детство и заставляет ребёнка приспосабливаться к взрослому, на которого он одновременно должен был бы опираться.

Несколько дней назад стало известно о смерти Пресли Гербера, сына Синди Кроуфорд. Ему было всего 27 лет. И прежде чем говорить о психологии, хочется просто оставить место самому факту этой утраты: есть родители, потерявшие сына, и сестра, потерявшая брата.

Незадолго до его смерти Кайя Гербер дала интервью, в котором рассказывала о многолетней зависимости брата и называла себя the easy one – ребёнком, с которым легко. Сейчас эти слова читаются особенно тяжело.

По одному интервью невозможно восстановить отношения внутри конкретной семьи и тем более объяснить причины зависимости. Но слова Кайи позволяют продолжить тему, которую мы недавно обсуждали: что происходит с ребёнком, когда зависимым оказывается не родитель, а брат или сестра?

Положение ребёнка рядом с зависимым сиблингом устроено иначе, хотя происходящее всё равно постепенно меняет жизнь всей семьи. Кайя рассказывала, что видела, сколько сил родители отдавали Пресли, и старалась сама меньше нуждаться в помощи. Формально здесь можно увидеть просто самостоятельного ребёнка, который хорошо справляется со своей жизнью. Но именно здесь появляется интересный пласт: самостоятельность одного ребёнка постепенно становится очень удобной для всей семьи, потому что позволяет направлять больше внимания туда, где ситуация выглядит значительно более срочной.

Никто не обязан говорить прямым текстом: «Не жалуйся, нам и без тебя тяжело». Всё может происходить гораздо мягче. Ребёнок несколько раз решает свои сложности сам, родители видят, что он справляется, начинают больше ему доверять, вмешиваются чуть меньше, а он получает всё больше опыта существования без помощи. Со временем самостоятельность перестаёт быть отдельным поведением и превращается в устойчивую позицию: этот ребёнок сильный, разумный, с ним всё в порядке.

Для похожего опыта существует довольно точная метафора glass child, «стеклянный ребёнок». Так называют ребёнка, чьи собственные потребности становятся менее заметными на фоне брата или сестры, которым требуется значительно больше помощи. «Стеклянный» здесь не значит хрупкий, скорее прозрачный: взгляд взрослых словно проходит сквозь него к более срочной проблеме. Это не диагноз, а способ описать определённое место ребёнка внутри семьи.

Спустя годы практически невозможно понять, где здесь заканчивается исходный характер и начинается адаптация. Возможно, ребёнок действительно с рождения был спокойнее и автономнее, поэтому родители меньше тревожились именно за него. Но их спокойствие давало ему больше свободы, свобода усиливала самостоятельность, а самостоятельность снова подтверждала родителям, что он не нуждается в особом участии. Характер и отношения начинают поддерживать друг друга настолько плотно, что фраза «я просто такой человек» оказывается одновременно и правдой, и очень неполным объяснением.

В такой позиции много силы. Эти люди умеют быстро собираться, хорошо действуют в кризисе, спокойно берут ответственность и становятся теми, на кого действительно можно положиться. Но та же способность постепенно создаёт свою асимметрию: помогать проще, чем просить; взять ответственность легче, чем передать; чужую растерянность можно выдерживать спокойно, а собственную хочется сначала привести в порядок и только потом кому-то показать.

Человек приносит близким уже практически обработанную версию своих трудностей: успел понять, что произошло, пережить первую волну эмоций, придумать возможные решения и только после этого рассказывает. Со стороны это выглядит как зрелость и во многом ею действительно является, но одновременно делает саму зависимость от другого человека непривычной и трудно переносимой.

Продолжение ⬇️

Шкала нарушение границ в семье

По следам лекции хочется чуть подробнее обсудить возможные нарушения границ. Когда мы говорим о сексуализированном насилии над детьми, легко представить конкретный момент: взрослый совершает направленное сексуализированное действие по отношению к ребёнку, но бывает и такое, что к этому моменту границы уже нарушались много раз.

Насилие может начинаться с поведения, которое снаружи выглядит вполне невинно: взрослый постепенно добивается особого положения в жизни ребёнка, стремится проводить с ним всё больше времени наедине, делает ему подарки, выделяет среди других детей, просит хранить секреты, игнорирует его отказ от физического контакта или начинает обсуждать с ним вещи, которые не соответствуют его возрасту.

Поэтому полезно смотреть не на один отдельный эпизод, а на всю цепочку и паттерн поведения. Или даже на шкалу. Представим, что она от зеленого к красному: где зеленое - абсолютная безопасность, а красный - максимальная опасность.

Например, у нас в культуре не очень считаются с телесными границами ребенка: его можно обнимать, целовать в губы, тискать как игрушку и игнорировать желания ребенка. И само по себе это, конечно, не является ярким насильственным поведением, но ребёнок получает важное послание: мои слова о собственном теле можно игнорировать, если взрослому хочется иначе. И говоря про шкалу: тогда это послание уже где-то на зелено-желтом.

Взрослый регулярно может искать поводы остаться с ребёнком наедине, пишет ему личные сообщения, делает особенные подарки, требует секретности и постепенно увеличивает физическую близость. Здесь на шкале мы уже на ярко оранжевом спектре.

Отдельно каждый такой признак не доказывает насилия, но сочетание секретности, изоляции, особого отношения и постепенного нарушения границ должно насторожить. И это уже даже попахивает груммингом

Грумминг - манипуляция, при которой взрослый втирается в доверие к ребёнку или подростку, чтобы в дальнейшем использовать его в сексуальных или других незаконных целях

Поэтому я бы предложила смотреть на границы не только через вопрос “был ли сексуальный контакт?”, а через несколько более ранних вопросов:

Можно ли ребёнку сказать нет?
Знает ли он что такое “правило трусиков”?
Есть ли у него право на приватность?
Есть ли у него отношения со взрослыми, которые требуют секретности и изолированности от других взрослых?
Уважает ли взрослый возраст и роль ребёнка?
Знает ли ребенок, что родитель/опекун может его защитить?

(С) Аделия Валеева - системный семейный психотерапевт

Нам очень хочется, чтобы возможность получить психотерапевтическую помощь была у большего количества семей — даже если сейчас дорогая терапия не вписывается в бюджет 🩵

Для этого мы и сделали проект доступной психологической помощи.

Стоимость:
3000 ₽ — индивидуальная сессия
4500 ₽ — парная/семейная сессия

Записаться можно здесь: @SemeiniyVopros

Кайнова Мария - руководитель центра «семейный вопрос»

Семейная близость без права на «нет»

Семья — первая система отношений, в которой ребёнок получает представление о близости и о том, как она вообще устроена. Именно внутри семьи он узнаёт, каким образом люди проявляют любовь и заботу, как обращаются с телом друг друга, существуют ли темы, которые можно обсуждать открыто, имеет ли человек право отказаться от прикосновения, закрыть дверь, оставить что-то при себе или рассказать кому-то о происходящем дома.

Здесь важно учитывать одну принципиальную вещь: у ребёнка нет альтернативной семьи, с которой он мог бы сравнить собственный опыт.

Если мама читает его переписки, папа входит в ванную без стука, взрослый посвящает ребёнка в подробности своей интимной жизни, родственник требует телесной или эмоциональной близости, которой ребёнок не хочет, то сам ребёнок вряд ли будет описывать происходящее категориями «нарушение границ», «сексуализация» или «неуместная близость». У него ещё попросту нет такого понятийного аппарата.

Он усваивает другое сообщение: в нашей семье отношения между близкими людьми выглядят вот так.

Поэтому осмысление собственного детского опыта может происходить уже значительно позже, когда человек оказывается в других отношениях и впервые получает возможность сравнивать. Он видит, как устроены семьи друзей или партнёра, начинает строить собственную семью, приходит в терапию, становится родителем и внезапно обнаруживает, что некоторые действия, воспринимавшиеся в детстве как само собой разумеющиеся, вызывают у него вопросы.

Например: почему мама имела доступ ко всей моей переписке? Почему взрослые могли обсуждать моё тело? Почему отказ от объятий воспринимался как обида? Почему я должен был хранить секрет взрослого? Почему мне было нельзя закрывать дверь? Почему именно ребёнок отвечал за эмоциональное состояние родителя?

И здесь мы сталкиваемся с ещё одной сложностью.

Обсуждая сексуализированное насилие над детьми, легче всего представить действие, которое однозначно распознаётся как насилие. Однако семейные границы могут нарушаться множеством способов, и часть этих ситуаций сложнее определить и описать: отсутствие телесной приватности, сексуализированные шутки и комментарии в адрес ребёнка, вовлечение его в интимную жизнь взрослого, требование хранить «наши особенные секреты», использование ребёнка в качестве эмоционального партнёра, игнорирование его отказа от телесного контакта.

Важно: наличие одного из перечисленных эпизодов само по себе не позволяет автоматически говорить об инцесте или сексуализированном насилии. Нам необходимо учитывать контекст, возраст ребёнка, характер взаимодействия, его систематичность, распределение власти между взрослым и ребёнком и возможность последнего отказаться от происходящего.

И именно здесь возникает пространство, которое требует отдельного разговора, поскольку между здоровой семейной близостью и действиями, которые однозначно определяются как сексуализированное насилие, существует целый спектр нарушений границ.

Часть из них годами может существовать внутри семьи без какого-либо названия.

Наверное, поэтому одной из задач этой недели будет попробовать эти названия найти и разобраться, где проходит граница между близостью, отсутствием границ, сексуализацией ребёнка и насилием, а также почему человеку бывает настолько сложно распознать происходившее с ним, если для его семьи именно такой способ отношений считался нормой.

Сегодня начинаем с лекции психолога нашего центра Аделии Валеевой «Никому не говори».

⚠️Прежде чем начать смотреть. В этом видео мы говорим об инцесте, сексуализированном насилии и нарушении границ внутри семьи. Если тема касается вашего собственного опыта, пожалуйста, ориентируйтесь на своё состояние.

📹 https://dzen.ru/video/watch/6aa42bd032978255788c03a5?share_to=link

На этой неделе мы будем говорить об инцесте, сексуализированном насилии и нарушении границ в семье.

❕Тема может быть тяжёлой, особенно если она связана с вашим собственным опытом. Пожалуйста, ориентируйтесь на своё состояние: можно пропустить отдельные материалы, отложить их или вернуться позже.

План такой:

- Начнём с лекции психолога нашего центра Аделии Валеевой «Никому не говори». Разберём, что относится к инцестуозному поведению, какими бывают нарушения границ между взрослым и ребёнком и почему смысл некоторых эпизодов из детства человек может понять только спустя годы.

- Потом поговорим о взрослой жизни после такого опыта. Как он может отражаться на отношениях с партнёром, близости, сексе, доверии и конфликтах. Отдельно разберём копинг-стратегии, которые помогают пережить происходящее в детстве, но могут продолжать работать и тогда, когда опасности уже нет.

- Ещё на этой неделе будет разбор фильма. Через историю героев посмотрим, как устроена семья, в которой происходит насилие, какую роль играет молчание и что происходит с её членами спустя годы.

- А завершить эту непростую неделю хочется чем-то очень тёплым. Поэтому в конце недели мы проведём бесплатный творческий мастер-класс–немного неожиданный, очень поддерживающий и с одной идеей, которую пока оставим в секрете.

Скажем только так: будем собирать то, что может напомнить о поддержке именно тогда, когда она особенно нужна.
Подробности о мастер-классе расскажем чуть позже 🤍

Полное расписание фестиваля https://t.me/semeyniyvopross/286

А что, если я и есть гиперопекающий родитель?

В этом выпуске подкаста Мария Кайнова, руководитель центра «Семейный вопрос», говорит о том, что делать, если в теме гиперопеки вы узнали себя.

Как понять, где заканчивается забота и начинается контроль, почему так трудно выдерживать самостоятельность ребёнка и что можно с этим делать.

Последствия гиперопеки

Наша наука – психология – все-таки эмпирическая наука. Из чего следует, что мы, исследователи, изучая те или иные конструкты, можем говорить лишь только о корреляции. Как это обычно выглядит: между А и Б существует связь (она может быть как сильной, так и слабой, либо же вовсе отсутствовать), которая может быть объяснена С. Каузальности нет, поэтому результатом исследования никогда не будет заявление о С как следствия А и Б. То же касается возможных последствий гиперопекающего взаимодействия.

Данное положение науки не говорит о качестве самого исследования или же квалификаций тех или иных исследователей. Любое научное знание является продуктом человеческого осмысления. Единицей анализа могут выступать данные, полученные путем наблюдения, эксперимента, анкетирования (восстановления опыта другого человека). Все данные способы включают слишком много переменных. Наблюдение опосредуется когнитивным участием самого исследователя. Эксперимент вне зависимости от степени его контролируемости все еще не свободен от исследователя с его субъективным восприятием и изначальной гипотезой, что может влиять на процедуру и интерпретацию результатов исследования. Воссоздать естественные условия нереально ввиду самого факта наличия “наблюдателя”. Опрашивая людей про их опыт, мы реконструируем переживания ретроспективно. В данный процесс неразрывно включаются актуальные представления человека. Настоящее начинает переосмыслять прошлое. Переживалось ли оно так тогда – неизвестно на 100%. Актуальные представления конструируются через призму всего опыта человека (его жизни на сегодняшний день). Если он рос в среде, где преобладала культура авторитарного воспитания, т.е. это считалось нормой, то, скорее всего, те или иные поступки родителей переживались несколько по-другому, чем в случаях, когда родители и дети были окружены семьями с преимущественно демократическими стилями воспитания.

Какие же есть ориентиры, несмотря на вышесказанное? Нам известно, что самооценка формируется в детстве, однако все еще понимается как подвижная категория, т.е. такая, которая способна трансформироваться под влиянием различных факторов (с самооценкой можно работать!). Нам также известно, что в детстве развиваются различные стратегии привязанности как защитные механизмы адаптации к своей семейной системе. Не путать с “типами привязанности”! Согласно современной теории (DMM Патрисии Криттенден), стратегии привязанности динамичны и могут меняться в тех или иных отношениях. Теперь вернемся к возможным последствиям гиперопекающего взаимодействия.

Первое: ситуация, в которой за ребенка все делают и решают, является невербальным сообщением ему: “Ты сам не справишься”. Если я сам не справлюсь, значит я – Х (перечень различных эпитетов). Ребенок усваивает негативные убеждения о себе и представление о себе как “недо-”. Уже во взрослом возрасте такой ребенок может испытывать повышенную тревогу при необходимости принять решение самостоятельно, а потому – искать человека для присоединения к нему и перекладывания ответственности. Здесь также могут возникать трудности с сепарацией.

Второе: ситуация, в которой ребенку не говорят “нет” (особенно, когда это единственный ребенок), может привести к неумению выстраивать горизонтальные отношения, т.е. договариваться. Сюда мы включаем все межличностные отношения как профессиональные, так и дружеские, и романтические.

Третье: ситуация, в которой ребенок является “эмоциональным партнером” одного из родителей, может приводить к трудностям в романтических отношениях. Такой ребенок может избегать близости, поскольку она ассоциируется с “поглощением” и угрозой для его автономности. Родитель, в свою очередь, может ревновать к партнерам своего ребенка и всячески вмешиваться в их отношения.Ребенок оказывается в ситуации, которую в семейной терапии принято называть “конфликт лояльности”: либо я, либо твой партнер.

(С) Абу Магомадов - психолог центра «семейный вопрос», системный семейный психотерапевт.

Записаться к Абу на консультацию @SemeiniyVopros

“Почему родители так себя ведут?”

Причины, стоящие за гиперопекой, всегда разные. Что необходимо помнить и понимать – что это рабочая стратегия, которая когда-то была необходима. То или иное поведение родителей обслуживало конкретную потребность, т.е. в субъективном восприятии было эффективным.

Помимо этого, выбирая ту или иную стратегию воспитания/взаимодействия, родители зачастую преследуют благие намерения. Редко это история про целенаправленное желание причинить вред.

Так что может стоять за гиперопекой?
В своей попытке редуцирования такого сложного механизма я собрал самые распространенные сценарии, показывающие объемность и контекстуальность гиперопекающего взаимодействия.

Непроработанная привязанность со своей родительской семьей

Родитель, будучи ребенком, скорее всего, не получал заботу и поддержку в том объеме, в котором ему хотелось. Став взрослым и обзаведясь своей семьей, такой родитель начинает воспитывает своих детей “полностью наоборот” – не как его в детстве. И получается интересная картина: желая дать своему ребенку то, чего его самого лишили, сам ребенок как будто бы отодвигается в сторону, и рядом с ним возникает “фантомный ребенок” – проекция из притязаний и желаний маленького родителя. В обоих случаях, что в детстве родителя, что актуальной ядерной семье, потребности ребенка игнорируются. Тот же паттерн поведения, только с разным знаком.

Ребенок – эмоциональный партнер одного из родителей

Сплочение всех членов семьи вокруг ребенка в теории семейных систем называют детоцентризмом. Обычно это означает, что одна из систем семьи (индивидуальная, супружеская и родительская) претерпевает кризис. Например, скрытый супружеский конфликт может стать причиной плохого поведения ребенка. Поскольку партнерам открыто конфликтовать небезопасно (по разным причинам), родителям легче объединиться вокруг “понятной” проблемы. Бывает и такое, что ребенок вовсе замещает эмоционально недоступного партнера и становится “центром Вселенной” одного из родителей.

События, предшествовавшие рождению ребенка / События, поселившие страх за ребенка

При работе с гиперопекающими родителями, мы, семейные терапевты, также обращаем внимание на то, имели ли место трудности с зачатием, тяжелая беременность или роды. Все эти истории могут стоять за повышенной тревогой за ребенка. То же касается и семейных секретов, например, когда один из партнеров не является кровным родителем ребенка, и это скрывается.
Повышенная тревога может является и следствием травматического опыта, когда жизнь ребенка объективно находилась в опасности. И страх продолжает существовать в сердцах родителей.

(С) Абу Магомадов - психолог центра «семейный вопрос», системный семейный психотерапевт.

Записаться к Абу на консультацию @SemeiniyVopros

Где грань между заботой и гиперопекой?

Рассматривая детско-родительские отношения в период взросления ребенка (условно до достижения им 18 лет), мы в первую очередь говорим и понимаем необходимость такого инструмента как родительский контроль. Понятно, что на определенных этапах развития ребенка ему жизненно необходим рядом взрослый, который обеспечит его безопасность и планомерное развитие.

Родительство, то есть осуществление заботы над ребенком, невозможно без родительского контроля.

Однако, параллельно с взрослением ребенка также растет и его компетентность. Вот тут как раз-таки выходит на сцену вторая важная категория как принятие ребенка – (все еще вашего) ребенка, который прошел некоторые естественные изменения и приобрел некоторую самостоятельность.

Возьмем в качестве примера первые шаги ребенка. Если условный родитель продолжает осуществлять контроль в такой же степени, как до этого момента (постоянно ловля и не отпуская), т.е. ригидно – без каких бы то ни было изменений и без учета естественного развития ребенка, то, скорее всего, он начнет ходить сильно позже.

Принятие играет важную роль в детско-родительских отношениях. Тут мы говорим не столько об эмоциональном компоненте, который, конечно же, тоже важен, а об изменении взаимодействия. Родительский контроль должен меняться по мере взросления ребенка.

Поэтому принятие здесь – это готовность пересматривать требования и правила по мере того, как растет компетентность ребенка, оставляя пространство для его
самостоятельности.

Где могут возникать трудности? Сепарационная тревога.

Важно: сепарация не есть одномоментное событие. Это процесс. Сепарация начинается в детском возрасте и сопровождает отношения “родитель-ребенок” вплоть до подросткового возраста (а если реалистично, то и когда ребенок уже сам взрослый).

Сепарационная тревога взаимна. Родитель переживает и ребенок испытывает те же эмоции. Ребенок может фрустрироваться, и это нормально. Как мы с вами уже знаем, любая живая система стремится к гомеостазу, т.е. к сохранению статуса-кво. А еще мы с вами знаем, что в сложных живых системах нет линейной причинности (Б не является следствием А), поэтому фрустрация ребенка может одновременно быть и сигналом, и реакцией на поведение родителя, который, например, может демонстрировать тревогу.

Поскольку в нашем математическом множестве (родитель-ребенок), взрослый – родитель, рассмотрим изменения взаимодействия на его стороне.

Первый случай: ребенок впервые что-то делает сам. Спросите себя: “Это что-то, что он уже может сделать самостоятельно?”. Если да, то фрустрация вполне объяснима, он учится. И фрустрация тут полезна, т.к. учит его справляться с большими эмоциями. Если же нет, но в целом это в зоне его ближайшего развития, то помогите, например, показав, как складывать вещи. И пусть это будет не идеально сложенная одежда. Пусть это будет не идеально заполненный дневник (в школах еще существуют бумажные дневники?). Тут вам придется смириться со своими внутренними требованиями.

Второй случай (про родительский контроль и правила*; когда гиперопека связана с невозможностью сказать “нет” ребенку): родитель предъявляет требование, например, убраться в комнате, чтобы потом получить Х. До этого в комнате всегда убирался родитель. Спросите себя: “Это что-то, что он уже может сделать самостоятельно?”. Если да, то фрустрация – это приглашение к сохранению статуса-кво, где родитель всегда убирается в его комнате. И фрустрация тут полезна, т.к. учит ребенка тому, что не все всегда будет, как того хочет он.
Если же есть сомнения, что он может самостоятельно убраться в комнате, ведь до этого момента это всегда делал родитель, то сначала научите его, а потом проведите тестирование в игровом формате для своего успокоения. И, опять-таки, пусть это будет не идеально убранная комната :)

*Комментарий на полях: правила должны быть понятны и последовательны в исполнении

(С) Абу Магомадов - психолог центра «семейный вопрос», системный семейный психотерапевт.

Записаться к Абу на консультацию @SemeiniyVopros

Рапунцель и матушка Готель: разбор гиперопеки

Готель годами рассказывает Рапунцель, насколько опасен мир за стенами башни: там разбойники, обманщики и люди, которым нельзя доверять. Одновременно она регулярно напоминает самой Рапунцель, что та слишком наивна, неопытна и без неё не справится.

И здесь постепенно складывается очень устойчивая система. Чтобы почувствовать себя способной жить самостоятельно, Рапунцель нужен собственный опыт: выйти наружу, познакомиться с людьми, ошибиться, принять решение и увидеть последствия. Но именно этого опыта у неё нет, потому что выходить наружу ей запрещено. Чем меньше она знает о мире на собственном опыте, тем убедительнее звучат слова Готель о том, что одной ей там делать нечего.

Получается замкнутый круг: мир опасен, поэтому рядом нужна Готель; без Готель Рапунцель ничего не пробует сама; без собственного опыта ей сложнее почувствовать себя компетентной; её неуверенность снова подтверждает слова Готель.

При этом Рапунцель уже восемнадцать, а правила её жизни остаются такими же, какими были много лет назад. Для самой системы её взросление становится проблемой: если девушка начнёт самостоятельно принимать решения, строить отношения и проверять материнские слова на собственном опыте, прежний порядок перестанет работать.

Поэтому появление Флинна так сильно всё меняет. До этого практически вся информация Рапунцель о себе и внешнем мире поступала от одного человека. Теперь рядом оказывается кто-то, кто не живёт по правилам Готель и видит Рапунцель иначе. У неё впервые появляется возможность сравнить то, что ей рассказывали всю жизнь, с тем, что происходит с ней самой.

И реакция Готель здесь очень показательна. Флинн для неё становится угрозой, потому что вместе с ним у Рапунцель появляется альтернативный опыт. Если она обнаружит, что может выйти из башни, договориться с другим человеком, ориентироваться в незнакомом мире и вернуться живой, фраза «ты без меня не справишься» начинает терять силу.

Поэтому попытки Рапунцель отделиться сопровождаются давлением, насмешками, тревогой и обидой. Желание увидеть фонарики превращается для неё в ситуацию, где приходится выбирать между собственным интересом и отношениями с единственным близким взрослым, которого она знала всю жизнь.

Так к страху внешнего мира добавляется ещё и вина: если я пойду своим путём, мама будет страдать. И тогда человек может уже вполне уметь принимать решения самостоятельно, но продолжать отказываться от них, потому что цена собственной свободы ощущается слишком высокой.

В этом смысле башня у Рапунцель постепенно становится больше, чем физическим местом. За годы жизни в ней формируется определённая картина мира: снаружи опасно, я сама могу не справиться, а безопасность возможна только рядом с тем, кто знает лучше.

Поэтому при гиперопеке одной физической самостоятельности бывает недостаточно. Можно выйти из башни и всё ещё долго проверять каждое своё решение внутренним вопросом: «А что на это сказала бы мама?»

(С) Абу Магомадов - психолог центра «семейный вопрос», системный семейный психотерапевт.

До сих пор не всегда чётко проводят границу между хорошим родительством и максимальной вовлечённостью в жизнь ребёнка, поэтому родитель, который знает пароль от телефона, требует присылать геолокацию, решает, с кем можно дружить, куда поступать, во сколько возвращаться домой и с кем встречаться, вполне может восприниматься окружающими как очень заботливый и ответственный человек, особенно если всё это сопровождается фразой «я просто за тебя переживаю».

И ведь он действительно может переживать, любить ребёнка, бояться, что с ним что-то случится, хотеть уберечь от ошибок и искренне считать, что делает всё возможное ради его безопасности, но именно в этом месте и возникает самый неприятный вопрос: насколько далеко может заходить родительский контроль, если его мотивом остаётся любовь, и перестаёт ли давление быть давлением только потому, что родитель считает свои намерения хорошими.

Пока ребёнок маленький, родитель действительно принимает за него огромное количество решений, но взросление постепенно меняет саму структуру отношений: подросток начинает выбирать друзей, спорить, закрывать дверь в свою комнату, не рассказывать какие-то подробности, принимать решения, с которыми родители не согласны, а потом вырастает и получает право выбрать профессию, партнёра, город, образ жизни и вообще выстроить свою жизнь так, как семье может совершенно не нравиться. И вот этот переход выдержать бывает очень тяжело, потому что вместе с взрослением ребёнка родители теряют ту степень влияния, которая раньше воспринималась как естественная.

Тогда забота имеет шанс превратиться в бесконечные звонки, проверки, обиды, требования отчитываться, финансовое давление или в более мягкие формулировки, которые формально оставляют человеку выбор, но заранее сообщают ему, сколько этот выбор будет стоить семье: «Конечно, езжай, я просто всю ночь спать не буду», «Решай сама, ты же взрослая, только потом не говори, что мы тебя не предупреждали», «Мы тебя не контролируем, нам просто интересно, где ты», «Если ты не хочешь рассказать матери, значит, тебе есть что скрывать».

В таких семьях человек может давно жить отдельно, зарабатывать деньги, строить отношения и самостоятельно принимать решения, но перед поездкой всё равно продумывать, как сообщить о ней маме, чтобы она не расстроилась, скрывать какие-то отношения, отказываться от своих планов из-за семейной реакции или сначала представлять, что скажут родители, и только потом пытаться понять, чего хочет он сам.

Поэтому разговор о гиперопеке быстро выходит за пределы вопроса «слишком много заботы или всё ещё нормально» и упирается в вещи гораздо серьёзнее: имеет ли ребёнок право на секреты от родителей, на ошибку, на неудачный выбор, на партнёра, которого семья не одобряет, на отказ от совета, на собственные решения и, в конце концов, на жизнь, которая вообще не совпадает с родительским представлением о том, как ему следует жить.

Этому мы и посвящаем следующую неделю в «Семейном вопросе»: будем говорить о гиперопеке, родительской тревоге, сепарации, личных границах, чувстве вины, семейном контроле и о той точке, после которой слова «мы просто переживаем» уже не объясняют происходящее.

Спикер недели — Абу Магомадов, системный семейный психотерапевт, специалист проекта «Доступная психологическая помощь» центра «Семейный вопрос», а начать предлагаем с его выступления с фестиваля «Рядом: детство с последствиями» — «Благими намерениями вымощена дорога… к психологу?»

🔺https://dzen.ru/video/watch/6aa5b932bdd94a6a290e8457?share_to=link

Следующая, уже третья неделя нашего цикла после фестиваля — про гиперопеку.

Забота родителей обычно воспринимается как что-то однозначно хорошее: интересуются, помогают, переживают, стараются уберечь от ошибок. Но где проходит граница, после которой заботы становится слишком много?

🔺Уже завтра выложим запись с фестиваля – «Благими намерениями вымощена дорога… к психологу?». Спикер – Абу Магомадов, психолог центра «Семейный вопрос», системный семейный психотерапевт.

🟣А дальше всю неделю будем разбираться с гиперопекой подробнее. Почему родители продолжают контролировать уже вполне взрослого человека: звонят по несколько раз в день, требуют отчитываться, вмешиваются в решения, обижаются на дистанцию и тяжело переживают самостоятельность сына или дочери.

🟣Поговорим о том, что может стоять за таким поведением родителей, почему взросление ребёнка иногда оказывается непростым периодом для всей семьи и что происходит, когда привычные роли приходится перестраивать.

🟣Отдельно разберём, как гиперопека может отзываться уже во взрослой жизни: в принятии решений, тревоге, отношениях с партнёром, самостоятельности и доверии к собственному мнению.

🟣И в конце недели зайдём с другой стороны: что делать, если в описании гиперопекающего родителя вы вдруг узнали себя.

🖊️Полное расписание фестиваля

Родитель пьёт и отказывается лечиться. Что делать семье?

Рубрика «Ваши вопросы»

Мы немного сократили текст вопроса и убрали часть подробностей из личной жизни автора. Они не влияют на суть ситуации и ответ специалиста, но могут сделать человека узнаваемым. Основной вопрос и важный для его понимания контекст мы сохранили.

«Моя мама много лет страдает алкогольной зависимостью. Периодически у неё случаются длительные запои, после которых ей требуется помощь в бытовых вещах. Близкие постоянно включаются: приносят еду, помогают по дому и справляются с последствиями очередного срыва. Мы много раз разговаривали с мамой, убеждали её обратиться за помощью, предлагали лечение и психотерапию, в том числе онлайн, но она отказывается и ничего менять не хочет. Я живу в другом городе и не понимаю, как правильно вести себя в этой ситуации. Есть ли вообще способ мотивировать близкого человека с зависимостью лечиться? Что могут делать родственники, если человек отказывается от помощи, а продолжать постоянно спасать его после каждого срыва уже невозможно?»

Попросили Елену Лисянскую подробнее разобрать эту непростую ситуацию и рассказать, что действительно могут сделать близкие, когда человек с зависимостью отказывается от помощи.

🎧 Слушайте ответ в голосовом ниже 👇

▫️Задать вопрос психологу анонимно t.me/anonaskbot?start=4h8suwh


🔸Записаться на консультацию к Елене @SemeiniyVopros

Сегодня Всероссийский день трезвости. Рассуждаем о том, помогает ли День трезвости людям меньше пить?

Я вообще с некоторым скепсисом отношусь к подобным датам. Возникает вопрос: что именно должно произойти 11 сентября, чтобы люди стали меньше пить? Человек с тяжёлой алкогольной зависимостью вряд ли увидит плакат о трезвости и решит на этом закончить. Он, скорее всего, прекрасно знает, что алкоголь разрушает здоровье, отношения, работу и много чего ещё. Недостатка информации здесь обычно нет. Алкогольная зависимость гораздо сложнее устроена. Там может быть физическая зависимость, абстиненция, депрессия, тревога, годы определённого образа жизни, окружение, в котором всё завязано на алкоголь. Иногда человек уже сам видит последствия, но всё равно продолжает пить. Поэтому призыв «опомнись и перестань» звучит довольно наивно. Хотя исторически День трезвости примерно на этом и строился. Если посмотреть старые плакаты начала XX века (прикрепила фото ⬆️), там всё очень прямолинейно: пьянство– зло, трезвость– добродетель, человек должен взять себя в руки. И здесь у меня возникает ещё больше вопросов. Потому что стыда вокруг алкогольной зависимости и так огромное количество. Пьющего человека легко объявить слабым, безвольным, распущенным, эгоистичным. Даже когда мы вроде бы уже говорим о зависимости как о заболевании, отношение к ней зачастую остаётся вполне моральным: «Ну он же сам это делает». Вряд ли дополнительный стыд сильно приближает человека к лечению. А то, что действительно влияет на количество связанных с алкоголем проблем, выглядит гораздо скучнее любого социального плаката: доступность лечения, нормальная работа наркологической помощи, ограничения продажи и рекламы алкоголя, его стоимость, профилактика, помощь людям с психическими расстройствами.

Но всё-таки совсем бессмысленным День трезвости я бы не называла. Потому что хотя бы один день в году алкоголь становится отдельной темой разговора. Он настолько привычно присутствует в нашей культуре, что многое перестаёт замечаться. Бутылка вина каждый вечер может долго выглядеть просто как способ расслабиться. Семья может годами жить вокруг пьющего родственника и считать совершенно естественным, что его нужно вытаскивать из очередного запоя, приносить еду, давать деньги, звонить врачам, прятать бутылки, уговаривать лечиться.

И особенно мало мы говорим о том, как в таких семьях живут дети. Они довольно быстро учатся понимать состояние родителя ещё до того, как он вошёл в комнату. Знают, когда лучше молчать, когда можно попросить о чём-то, а когда лучше вообще не попадаться на глаза. Некоторые начинают прикрывать родителя перед другими взрослыми, следить за младшими, убирать дома, искать деньги или придумывать объяснения происходящему. Через несколько лет это уже просто их способ жить.

И вот здесь сегодняшний день мне кажется полезным поводом для разговора. Не для того, чтобы ещё раз сообщить взрослым людям, что алкоголь вреден. Они это знают и так.

Гораздо интереснее посмотреть, что происходит вокруг зависимости. Как меняется жизнь всей семьи. Почему родственники могут годами пытаться заставить человека лечиться. Где помощь действительно помогает, а где семья постепенно начинает обслуживать последствия употребления. Что происходит с ребёнком, который растёт в такой обстановке. Тем более что совершенно случайно именно на эту неделю у нас выпала тема взрослых детей из семей, где была зависимость.

P.S. И отдельно хочется сказать про плакаты, которые я прикрепила выше. Рассматривать их довольно жутко: там буквально в картинках показано, как алкоголь ведёт человека к болезни, нищете, распаду семьи и смерти. Никакой деликатности – авторы явно хотели напугать как следует. При этом сама графика потрясающая. Детали, композиция, лица, количество маленьких сюжетов внутри одной картинки - всё нарисовано вручную и сделано так, что хочется долго рассматривать каждый фрагмент. Сто с лишним лет назад. Никаких нейросетей :)

(С) Мария Кайнова, руководитель центра «Семейный вопрос», системный семейный психотерапевт