Вот в этой лиминарной позиции ты находишься, когда пишешь о "чужих" текстах: для автора ты яблоня, укрывающая его текст от гусей-лебедей, для читателя — ты и есть персонифицированные гуси-лебеди, посланники Бабы-Яги, ищущие через свои мысли его — невысказанные, береженные для самого себя. При этом твое присутсвие — это больше про непроявленное, про "чистое" (абсолютно прозрачное) свидетельство, в котором твоя персона диссоциирована на атомы, ибо от тебя требуется быть только функцией Логоса.

В этой позиции ты лишен возможности быть актором: ты актор только в рамках своей функции — яблоня, которая спасает, гуси-лебели в поисках "живого"— но вне ее тебя нет. И вот тут подходим к главному: как Свидетелю, не нарушая норму Отношения, стать чем-то большим, обрести свою Персону? Как ему в своей роли пробудиться к акторству?

В подборке Кокошко на заднем плане фонят эти вопросы. Но они — те ружья, которые не стреляют. Я тоже не пишу об этом своей рецензии/эссе/статье, но пытаюсь выйти из своего Свидетеля через архитектуру текста, побуждая Его Актора говорить о(от) себе(я). Образный ряд этого спича намекает в каком месте рецензии/эссе/статьи это происходит.

Текст приклеплю сюда чуть позже, когда подшлифую.