Холодная пыль кулис отступает и воздух становится густым и жарким. Пахнет ладаном, сгорающим дотла вереском и чем-то металлическим, как запекшаяся кровь на губах.

Шепот тысяч грешников заглушает твой собственный стук сердца и ты сам находишь взглядом на сцене ту, которая пожирает грехи — Агнию. Высокая, хрупкая, в высоком карминном, похожим на судейский, воротнике, а за головой — нимб из ржавых причастных ложек и шипов. Лицо скрыто фарфоровой маской скорбящей святой, по щекам которой застыли черные восковые слезы.

Она склоняется над тобой так благоговейно, что в ее присутствии хочется упасть на колени и рассказать все. Каждый постыдный поступок, каждую черную мысль, которая не дает уснуть. Она слушает с такой бесконечной и пугающей нежностью, что хочется разорвать себя на части, лишь бы она забрала это.

На мгновение жар становится нестерпимым и ладан сменяется запахом плавящегося стекла. Она стоит на коленях прямо над тобой. Ее фарфоровая челюсть откинута вниз по невидимому шву, открывая пылающую утробу. Длинные пальцы в черных перчатках бережно, как хирург, извлекают из твоих губ раскаленный, зазубренный осколок — твой самый тяжкий грех — чтобы тебе стало легче. Грудь — витражный реликварий — раскалена до ослепительной белизны и трещит по швам, а внутри стекла бьются сотни темных силуэтов, давя на стекло изнутри. По фарфору кипят черные слезы, но она не останавливается, пожирая твой огонь, принимая твою боль в свое вечное и голодное нутро.

И вот снова… она стоит перед тобой, безупречная и тихая. Глаза на маске закрыты, а по щеке катится одна свежая и мокрая слеза.

Но ты увидел слишком много… И теперь ты чувствуешь странную, наркотическую легкость в груди, от которой хорошо, пусто. И ты готов отдать ей все, лишь бы она коснулась твоих губ снова. Ошибочная святость, прорывающаяся голодом изнутри. Но какая разница, если она забирает твою боль?