После смеха Гиньоля в шатре вновь остается пустота, что заполняет легкие холодным воздухом и заставляет сердце биться медленнее, будто оно боится спугнуть момент. Воздух пахнет озоном, морозным инеем и чем-то неуловимо нежным, как лепестки цветов, что забыли на могиле зимой.

Высоко под рваным куполом, там, где лунный свет пробивается сквозь копоть, натягивается тонкая серебряная нить. И по ней идет Веспер, та, что не падает. Ее платье соткано из застывшего дыма, полупрозрачное, как паутина на рассвете. За спиной расправляются крылья из пепла, кружевные, подгоревшие по краям, но все еще прекрасные. Лицо скрыто фарфоровой маской, на которой художник с любовью нарисовал закрытые веки и длинные ресницы.

Она несет в руках маленький, светящийся комочек — душу, которую когда-то она вытащила из огня. Фарфоровые руки прижимают ее к груди так бережно, как мать прижимает спящего ребенка. Пальцы вытянуты для равновесия, и в одном из них зажата тонкая серебряная нить, что уходит вниз, в темноту зала.

Реальность вновь мерцает на долю секунду, как будто взгляд соскользнул и увидел то, что не должен был видеть. Она падает, тело распадается на сотни бледных мотыльков, и каждый из них горит, но продолжает лететь, удерживая ее силуэт из чистой, отчаянной верности. Фарфоровая маска не горит, но нарисованные веки на ней разрываются, открывая черную пустоту с холодными звездами внутри. Она все еще держит душу в одной руке крепко, до дрожи, а в другой руке — та самая нить, что натянута до предела и уходит прямо в твою грудь.

По фарфору ее щеки катится одна единственная слеза, настоящая и холодная. Она плачет от того, что не может упасть, от того, что обязана нести, от того, что держит тебя, даже когда сама гибнет.

Веки пропускают темноту и вот снова, она плывет в невесомости, безупречная и тихая. Мотыльки спокойно ложатся на ее вуаль, нарисованные веки опущены, нить под ее ногами ровна и спокойна. И она по-прежнему держит душу с той же бесконечной нежностью.

Но ты снова увидел то, что не должен был… И теперь что-то тонкое и острое натянуто у тебя в груди. Она не упадет, не может упасть, но она держит тебя. И если ты слишком сильно залюбуешься ее полетом, твои ноги сами найдут карниз, подоконник, край крыши. Тело потянется на нить от желания быть рядом с той, кто несет так бережно.

Она единственная, кто плачет по тем, кого несет, и единственная, кто хочет упасть, но не может. Единственная, чья любовь — это ловушка, из которой не хочется выбираться.