Первый ряд пуст. Одиночество начинает окутывать тело, пуская свои корни глубоко в разум, туда, где прячутся воспоминания, от которых хочется избавиться. Но тишина в шатре не бывает пустой. Она густая, как расплавленный воск, и пахнет старым бархатом и чем-то неуловимо сладким, от чего сводит скулы.

Сначала приходит тихий звон, бархатный перезвон маленьких колокольчиков. Он рождается где-то у основания черепа, заставляя мышцы лица непроизвольно, почти болезненно растягиваться в улыбке.

Из теней рваного купола выходит шут, Гиньоль, тот, кто смеется. Его силуэт — изящество сломанной куклы и грация соборного реквиема. Серебристые волосы рассыпаны по плечам, фиолетовые глаза светятся угольным блеском, улыбка растянута в бесконечном, застывшем смехе. Пыльно-фиолетовый бархат, костяное кружево, колпак с мягкими рогами, увешанный тяжелыми цепями. На концах болтаются не только колокольчики, но и крошечные склянки, в каждой из которых он хранит чужие слезы. Он протягивает руки в пустоту первого ряда, прямо к тебе, в жесте бесконечной нежности и отчаяния. Он красив той страшной, ломающей красотой, от которой перехватывает дыхание и хочется плакать без причины.

И тогда, на долю секунды, реальность мерцает, как будто ты моргнул слишком медленно, как будто взгляд соскользнул и увидел то, что не должен был видеть. Его лицо — обгоревшее. Маска вплавилась в кожу, как воск, застывший на горящей свече. Края фарфора слились с костью, и под ними проступает настоящее лицо — молодое, обугленное с одной стороны, с трещинами, из которых сочится слабый оранжевый свет. Его рот все еще открыт в смехе, а за его спиной тень стоит, склонив голову, и по ее черному силуэту медленно стекают белые, густые слезы.

Ты снова моргаешь И снова он стоит перед тобой — красивый, манящий, с протянутыми руками. Улыбка растянута, глаза светятся фиолетовым, колокольчики звенят в такт твоему сердцебиению. Все как было. Все как должно быть. Но ты уже видел. И теперь ты не можешь не заметить, что его пальцы слишком длинные с лишним суставом. Что его тень на стене пляшет чуть медленнее, чем он сам. Что его смех — это не смех, а молитва, которую он произносит уже сто лет, не в силах остановиться.

Он шепчет в тишину, и слова звенят плавленым металлом: «Уходи. Пожалуйста. Пока смех не прозвучал в третий раз».
Но зал пуст, лишь твое тело, будто приклеенное к скамейке. А смех уже звучит и он не собирается останавливаться.