— Спрашиваешь имена, будто их можно сложить в кошелек, — тихо произнес король. — Эта земля помнит титулы старше твоих соборов, архиепископ. Ты гость в доме, который не строил. Не требуй от меня отчета, как от наместника.

— Отнюдь, — парировал Валериус, не моргнув, делая шаг вперед, хрустнув сапогами по примороженной траве. — Я управляю, но титулы скорее для молитв. Мне нужны факты и понимание что нужно вам?

Нуада изучал Валериуса, как явление, как силу, которую нужно измерить, прежде чем решать, ломать ее или использовать.

— Мы — то, что остается, когда старые песни затихают, — сказал он наконец. — Мы питаемся тем, что люди выбрасывают: памятью, страхом, тишиной между ударами сердца. Мы здесь, потому что почва еще хранит отголоски того, что ваша церковь пытается стереть. Мы ищем, потому что голод не ведет переговоров.

Валериус кивнул. Его разум уже работал, отсекая лишнее, выстраивая схему, и он заговорил снова, уже не спрашивая, а предлагая, но не сразу бросая главную карту, а проверяя почву:

— Голод можно направить. Голод можно насытить. Ты действуешь в темноте, собирая крохи, рискуя каждым выходом на свет, а мои люди обучены выслеживать аномалии. Твой народ становится проблемой. Я могу это исправить.

Нуада усмехнулся.

— Мы не скот на выпасе. Я вижу тебя насквозь, первосвященник. Предлагаешь цепи, обернутые в бархат. И что ты получишь, священник? Зачем человек, который строит стены, отдает ключи тем, кто живет за ними?

— Потому что стены трескаются, когда слишком много рук давит на них с обеих сторон, — ответил Валериус четко и сухо. — Ты хочешь пищи без охоты. Я хочу порядка без крови, которую оставляет твой народ. Она… не уместна. Я буду направлять к тебе ненужных: ведьм, еретиков, торгующих запрещенными ритуалами, тех, чья память засоряет умы верующих. Ты забираешь их, питаешься. Взамен ты убираешь своих из моих приходов. Ты помогаешь мне стирать старые истории из голов тех, кто еще шепчет их по углам. Никаких стычек. Никаких охотников, бегающих за тенями. Стабильный поток и тихая территория. Ты не выживаешь, а живешь, разделяя не крошки, сметенные со стола, а полноценную трапезу. Все просто.

Туман вокруг Нуада рассеялся, оставляя поле чистым.

— Послушание, замаскированное под партнерство. По сути… просишь меня стать уборщиком твоих политических ошибок. Если я соглашусь, я привяжу выживание моего народа к твоим капризам. Одно нарушенное слово, один сдвиг в твоих интересах и мы сдохнем в темноте, которую ты сам и создашь. Почему я должен доверять человеку, который сжигает древние книги и называет это спасением?

— А ты не должен доверять. Ты должен считать. Если откажешься, я подниму каждого инквизитора, каждого охотника за ведьмами, каждый благословленный клинок в провинции. Тебя будут травить до последнего. Ты будешь питаться объедками, пока не начнешь рвать своих. Если согласишься, ты будешь сыт, накопишь силу, чтобы однажды, возможно, вообще не нуждаться во мне и лично занять достойное место среди настоящих и живущих королей этого мира. Но сегодня и сейчас ты голоден. Откажись и подавишься своей гордостью.

Руны на маске лениво и медленно задрожали — Нуада взвешивал. Он видел риск зависимости, видел ловушку контроля, но видел и реальность: война истощит обоих, хаос сожрет его народ быстрее, чем любой инквизитор, а предложенный поток давал то, чего не давала охота, — предсказуемость и уверенность в контроле со своей стороны. В конце концов, маска медленно кивнула.

— Условия ясны. Твоя честность освежает, даже для лжеца. Мы будем держать границы, которые ты нам нарисуешь. Но запомни, архиепископ… Если ты когда-нибудь попробуешь взять нас на поводок, если ты решишь, что поставка делает тебя нашим хозяином… я не пошлю за тобой охотников. Я приду сам и я заберу у тебя все без остатка.

— Понимаю, — Валериус кивнул в ответ, разворачиваясь к коню. — Так как твое имя, король?

— Нуада, архиепископ. Советую запомнить, ибо вспоминать потом будет тяжелее.

— Следи за тенями, Нуада. Я буду нести свет.