А меня изгнали из ковена из-за нее, из-за ее связей, ее интриг. Я годами подбирала объедки, собирала осколки магии по глухим хуторам, чтобы заново выковать то, что она у меня отобрала. И теперь этот дар может служить вам.

— Ты кормишь нас сказками своего больного разума…, — брезгливо отрезал Валериус.

— Нет! Души, которых она касается, не блуждают, не гуляют между границами. Они… затихают навсегда. Даже если эта тварь мертва, кровь не врет. Одна из дочерей должна была унаследовать. Старшая или младшая… плевать. Найдите ее, используйте. Ваш порядок не потребует костров и железа, только тишины. А я… я проведу вас к ним, отдам их.

Валериус медленно выдохнул. Его взгляд метнулся к Нуада, потом обратно к ведьме. В уголках его рта дрогнула тонкая, почти незаметная расчетливая усмешка. Он понял ценность, понял, что ересь может стать инструментом догмы.

— Грязная кровь, — пробормотал он тихо, но так, чтобы слышали оба. — Если инструмент точен, церковь умеет очищать лезвия.

Нуада не посмотрел в ответ на архиепископа. Его внимание было приковано к ведьме. Он медленно провел большим пальцем по ее пульсу, чувствуя бешеный, неровный ритм.

— Ты предлагаешь мне кровь ради крови, — сказал он тихо. — Хочешь выторговать свое еще один вдох, продав тех, кого должна была защищать? Ты правда веришь, что это сделает тебя ценной? Или это просто последний вопль крысы, которая знает, что нора затоплена?

Ведьма задрожала. Страх смешался с ненавистью — к сестрам, к их матери, к себе, к этому миру, который всегда оставлял ей жалкие крохи.

— Я верю в выживание, — прошептала она. — Это единственная правда, которая не лжет.

Нуада замер. На мгновение. Потом его губы дрогнули в едва заметной, ледяной улыбке.

— Полезно, — ответил король.

Ведьма выдохнула и плечи чуть расслабились, но Нуада не дал ей обрести свободу.

— Ты так долго ждала тишины. Скажи мне, ведьма… как сильно ты хочешь перестать слышать церковные колокола? Забыть молитвенные песнопения, что въелись в кости, как ржавчина?

Она подняла на него глаза, отвечая на его взгляд фанатичной и слепой надеждой, которая держала ее все эти годы.

— Больше жизни, — выдохнула она.

— Как пожелаешь...

В момент из его пальцев, ладоней и из запястий хлынули почти незаметные, но ощутимые нити, тонкие, как паутина, и прочные, как сталь. Они проткнули ее кожу, проникаю вглубь и вплетаясь в ее тело, в мышцы, в нервы, обхватывая позвоночник и каждый сантиметр ее жизни. Ведьма ахнула, от того, как что-то теплое, живое, самое ценное начало покидать ее, вытягиваться наружу, оставляя пустоту. Крик постепенно, вырывался из глотки и разносился по округе. Женщина пыталась вырваться, дергалась, но хватка была абсолютной. Нити пульсировали, впитывая годы, воспоминания, магию, страх, ненависть, надежду, все, что делало ее живой, и когда последний вздох вырвался из ее груди, тело обмякло, став легкой и пустой оболочкой, которую Нуада безразлично отбросил в сторону, будто мусор. Сзади донесся хаотичный гул и остальные ведьмы попятились, но почти мгновенно туман сомкнулся за их спинами. Туата выступили из мглы, и уже проделанный их предводителем пир тихо и методично повторился с каждым, кто еще нес веру отвергнутой ведьмы. Шепот ветра и шелест нитей пронзительно впивался в слух, пока поляна не опустела, оставив лишь Валериуса, его двух уцелевших солдат вместе с капитаном и тишину, которая давила сильнее любого крика. Лоркан судорожно сжимал край своего плаща, не в силах оторвать взгляд от жертвоприношения, но сердце отказывалось выравнивать ритм, перечня годам вымуштрованной выдержки на полях боя.

Валериус смотрел на происходящее без отвращения или страха, анализируя, как кто-то не задумываясь запачкал свои руки и даже бровью не повел. Когда Нуада наконец отвернулся от своего народа, стряхивая с пальцев невидимую пыль, архиепископ медленно расправил плечи.

— Ты забрал моих людей без слова. Дай мне имя. Кто ты? Кто твой народ? Зачем вы топчетесь на границах моих земель, и что именно вы ищете?

Нуада перевел взгляд с опустевшей поляны на Валериуса.